На главную.
Пытки и казни.
Убийство Анастасии Шумской, домоправительницы графа Аракчеева.
( интернет-версия* )

©А.И.Ракитин, 2001 г.
©"Загадочные преступления прошлого", 2001 г.

Страницы :     (1)     (2)     (3)


стр. 3 (окончание)


    Смерть его как будто бы охладила порыв генерала Клейнмихеля. Во всяком случае, он на время оставил в покое узников-дворян и обратил свое внимание на дворню. Первое судебное решение уже состоялось - стало быть, пришла пора казнить !


    Порка осужденных была призвана иметь большое назидательное значение, а потому обставлена была с суровой торженностью. Имеет смысл процитировать воспоминания свидетеля этой казни А. К. Граббе, весьма живо рисующие обстановку этой церемонии : "Местом казни была избрана поляна на дороге из деревни Палички в село Грузино против колоннады церкви св. Андрея Первозванного. В девять часов утра рота наша вышла с квартир и оцепила лобное место. Сзади цепи солдат стояли собранные почти со всего селения крестьяне с женами и детьми, всего около четырех тысяч человек. По средине оцепленного пространства врыт был станок, по обеим сторонам которого, по случаю холодного времени, горели огни, а около них прогуливались, в ожидании дела, заплечные мастера, то и дело прикладывавшиеся к огромной бутыли с водкою, поставленною со стаканом около станка. Распорядители казнью нашли, вероятно, необходимым обеспечить сердце палачей от опасности воспламениться тою искрою, которая зовется человечностью, и хотели залить в них вином всякое чувство сострадания к несчастным преступникам. А между тем, большинство этих преступников, и даже сам убийца заслуживали несравненно бОльшего участия, чем все эти клевреты Аракчеева, проливавшие горькие слезы о погибшей варваре-женщине. Мне, невольному свидетелю казни, при воспоминании об этой трагедии и теперь еще слышатся резкие свистящие звуки ударов кнута, страшные стоны и крики истязуемых, и какой-то глухой подавленный вздох тысячной толпы народа, в назидание которому совершались эти наказания."
    Первым подвергся порке кнутом Василий Антонов. Очень скоро стало ясно, что молодой человек не вынесет отмеренного ему числа ударов. Доктор, следивший за экзекуцией, дважды останавливал порку, проверяя состояние Василия. Поскольку тот терял сознание, доктор давал ему нюхательную соль и тем приводил приговоренного в чувство. Едва число отсчитанных ударов превысило сотню, Василий Антонов начал агонизировать. Доктор потребовал остановить наказние. Находившегося в бессознательном состоянии человека сбросили с "кобылы" ( просторечное название станка, к которому привязывались осужденные для порки кнутом ) и тут же его место заняла старшая сестра - Прасковья. Через несколько минут прямо на носилках, у костра на месте казни, Василий Антонов скончался.
    После этого началось истязание Прасковьи. Оно во всех деталях повторило случившееся с Василием. Только в силу физической слабости молодой женщины, смерть ее последовала еще раньше : агония началась на девятом десятке ударов. Через несколько минут, уже отвязанная от кобыли и уложенная на носилки, Прасковья Антонова скончалась.
    После этого к станку привязали Дарью Константинову. По приговору уголовной палаты ей надлежало получить 95 ударов кнутом. Мало кто сомневался в том, 30-летняя женщина последует за Прасковьей : всем уже стало ясно, что порог в 100 ударов является практически смертельным для человека. Тем не менее, Константинова стойко вынесла назначенное ей наказание. Нельзя отделаться от мысли, что это чудо было куплено ею за деньги. Из абсолютно достоверных источников известно, что богатым людям иногда удавалось посредством взяток смягчать палачей, которые благодаря своим профессиональным навыкам умели заметно ослаблять силу удара при порке кнутом ( любопытное свидетельство на этот счет приведено в очерке "Палачество как ремесло" ). Доподлинно неизвестно, действительно ли подкупила Константинова петербургских палачей или же ей просто повезло, но факт остается фактом - она перенесла большее количество ударов, чем Прасковья Антонова, живой сошла с "кобылы" и не умерла в последующие дни в тюрьме.
    Затем последовало наказание сестер Ивановых - Федосьи и Татьяны - каждая из которых получила по 70 ударов кнутом. Сестры признались в том, что активно участвовали в неудачных попытах отравления Шумской, поэтому тяжесть их наказания может быть хоть как-то объяснена. Но Елена Фомина, получившая 50 ударов кнутом за недонесение, явно пострадала незаслуженно. Ее наказывали последней. Никто не сомневался, что эта девушка отделалась лучше всех, поскольку наказание ее было наименьшим. Но ожидания толпы не оправдались. Фомина быстро потеряла сознание и хотя ее привели в чувство, она едва была в силах передвигаться. В тюрьму ее доставили на носилках. На третий день она скончалась в тюремном лазарете.
    Т. о. из первой партии шести осужденных трое скончались в результате порки кнутом. Надо сказать, что это было очень коварное наказание и наперед невозможно было определить как человек его перенесет. Травмы, причиняемые кнутом, имеют выраженное отложенное во времени действие. В результате глубоких рассечение кожи в человеческом теле формируются обширные отеки, особенно опасные для работы легких. Основная масса смертей следовала именно из-за отека легких и последующего удушья. Помимо этого особенно сильные удары кнутом иногда приводили к разрыву внутренних органов : печени, легких, почек. Вызванные этим внутренние кровотечения также были смертельны.
    Расправа над первой партией обвиненных в убийстве лиц не могла не оставить самого мрачного впечатления на прочих обвиняемых. Дело заворачивалось очень крутое, Клейнмихель явно стремился придать ему характер политический. Неизвестно, верил ли сам генерал в собственную правоту. О "разоблачении" Мусина-Пушкина и Лялина "следственный куратор" Клейнмихель донес самому Императору.
    Приговоры в отношении второй партии обвиняемых - в числе 6 человек, поименно перечисленных выше - были вынесены 8 декабря 1825 г. Имеет смысл подробнее рассмотреть некоторые из пунктов обвинения, уж больно они представляются любопытными !
    То, как допрашивались в суде обвиняемые из второй группы невольно рождает параллели с судебной практикой времен Сталина-Вышинского. Суд посчитал доказанными обвинения, сделанные с оговорками "как заметно", "будто бы", "едва ли" и т. п. Эти режущие слух формулировки попали и в приговор. Фактически, в приговоре Семену Алексееву не было приведено ни одного достоверного факта преступного деяния или намерения совершить преступное деяние. Алексееву поставили в вину то, что жена его - Дарья Константинова - принимала на хранение яд, "которым была отравляема Шумская, о чем Алексеев будто бы (! ) не знал." Любопытен следующий пассаж из приговра : "если бы он ( Семен Алексеев ) не участвовал во всем этом ( т. е. заговоре ), то, конечно бы, донес о том графу Аракчееву." Семен Алексеев ни в чем не сознался, суд не получил ни единого подтверждения его осведомленности о существования заговора и тем не менее его приговорили к 90 ударам кнутом, содержанию в кандалах и отправке в Тобольск для рассмотрения его дальнейшей судьбы тамошним начальством. В приговоре особо указывалось на вольнодумство Семена Алексеева, которое проявилось в том, что этот весьма образовнный и умный человек спорил со своими судьями, уличал их в попрании закона и здравого смысла. Судьям это чрезвычайно не понравилось !
    Немало хлебнул в суде унижений и брани кухмистер Иван Аникеев, главный соглядатай и стукач Анастасии Шумской. Это он был избавлен от телесных наказаний за то, что всегда спешил к хозяйке с самыми свежими сплетнями и оговорами, причем, нередко жертвой его доносов становилась собственная дочь. Доносчиком Аникеев был, как говорится, по призванию, относился к этому занятию трепетно и с любовью. Но на суде преданность кухмистера Анастасии Шумской и его всегдашняя осведомленность в делах дворни сыграли с ним плохую шутку : судьи не поверили в то, что он, будто бы, ничего не знал о заговоре. Как ни плакал Аникеев, как ни божился, на судей это ни малейшего впечатления не произвело. Его прямо обвинили в том, что он специально оговаривал дворовых людей перед Шумской, дабы вызвать их наказание и тем спровоцировать недовольство хозяйкой. Такая глубокая, истинно маккиавеллиевская трактовка его поведения совсем уж не стыкуется ни со здравым смыслом, ни с материалами предварительного расследования. Поразительны те перлы, которыми суд описал доказанные провинности Аникеева. Например, участие в заговоре обосновывалось такой формулой : "невероятно, чтобы он не участвовал в заговоре или не знал о том от дочери." ( Вот так ! - невероятно и все... ) Тот факт, что еще в 1821 г. Аникеев подал Шумской отравленное мышъяком кушанье ( сам о том не зная, разумеется ) ему поставили в вину таким любопытным казуистическим приемом : "Сомнительно, чтобы он не мог того заметить." Дескать, не распробовал яда в подаваемом блюде ! Судьи будто бы вчера родились и не знали, что горечь мышьяка можно успешно маскировать различными приправами, благодаря чему удается обманывать не только человека, но и крыс, имеющих гораздо более тонкие вкусовые рецепторы. Между тем, мышьяк традиционно используется для крысиной потравы и в качестве таковой весьма эффективен. В общем, Аникееву досталось в суде немало ; он был приговорен к 70 ударам кнута и отправке в Тобольск, в распоряжение местной администрации.

    Весьма строгим оказалось наказание кондитера Николаева, совсем еще молодого ( 20 лет ) и неопытного человека. Растерявшийся на суде Николаев признал, что знал о намерениях брата и сестры Антоновых покончить с ненавистной домоправительницей и всячески поддерживал их решимость. Он даже признался в том, что обещал Василию Антонову свое трехмесячное жалование, дабы тот распологал деньгами для побега. Подобные сознания предопределили тяжелый приговор в отношении Николаева - он был осужден на 80 ударов кнутом, клеймение лица и отправке в каторжные работы. Несовершеннолетие осужденного ( порогом которого до 1917 г. считался возраст 21 год ) никак не повлияло на строгость приговора.
    В отношении прочих обвиняемых приговоры были гораздо мягче. Строго говоря, прочих дворовых людей судить вообще было не за что. Им инкриминировались преимущественно подстрекательские разговоры и недонесение, причем формулировки уголовной палаты выглядели совсем уж вздорно. Повар Лупалов приговаривался к 45 ударам кнута, казначей Пуптя - также к 45, а дворецкий Малыш - к 50 ударам кнута. Все они после телесного наказания подлежали высылке в Тобольск, но их не клеймили и не отправляли на каторгу. Это были молодые и сильные мужчины и они могли быть уверены в том, что сумеют перенести порку кнутом и остаться в живых.
    К этому времени оставшиеся 12 из 24 заключенных по "делу об убийстве Настасьи Шумской" были разделены еще на 5 групп, в отношении которых расследование продолжалось. Между тем, смерть Императора Александра Первого, последовавшая в ноябре 1825 г., автоматически приостанавливала действительность монаршего рескрипта от 3 октября, которым генералу Клейнмихелю давались полномочия на расследование обстоятельств убийства в Грузино. Новый Монарх д. б. подтвердить действительность этого рескрипта, до тех же пор, пока это не было сделано, расследование надлежало проводить на общих основаниях. Фактически, эта норма подразумевала передачу дела в Сенат.
    Разумеется, на это никто в Новгороде пойти не мог : допущенные злоупотребления были уже слишком велики и очевидны. Поэтому гражданский губернатор Жеребцов 11 декабря 1825 г. утвердил фактически незаконное судебное решение и обратил его к исполнению. В течение декабря 1825 г. - января 1826 г. последовало исполнение наложенных судом экзекуций. Никто из осужденных в результате порки кнутом не погиб.
    В это же самое время - 14 декабря 1825 г.- в столице произошли кровавые события, связанные с заговором "декабристов". Новый Российский Самодержец оказался с первых же дней своего правления втянут в обширное и сложное расследование, связанное с мятежом в столице. Убийство аракчеевской наложницы при этих обстоятельствах интересовало Императора Николая Первого менее всего, возможно, что и саму надуманную идею "заговора против Аракчеева" Монарх считал вздорной. Кому нужен Аракчеев, если столичные мятежники помышляли об убийстве самого Монарха и Его семьи !
    Как бы там ни было, октябрьский рескрипт Александра Первого новый Монарх подтверждать не стал. Да и сам Клейнмихель потерялвсякий интерес к новгородскому расследованию, едва узнал о заговоре "декабристов". Душа истового служаки и подхалима звала его в Петербург. Ведь именно там вызревало колоссальное расследование, в орбиту которого вовлекались сотни офицеров гвардии, там открывались пути для успешной "вертикальной ротации", там в скором времени могли появиться заманчивые вакансии !
    Петр Андреевич Клейнмихель устремился в столицу. Новогородское расследование в одночасье лишилось своего главного двигателя. Ореол жестокого генерала перестал довлеть над судьями и следователями и абсурдность творимого ими произвола быстро сделалась очевидной даже для них. Уже 23 декабря 1825 г. из-под стражи были выпущены Мусин-Пушкин и Лялин. Какое-то время они находились под домашним арестом, затем им разрешили выезжать в имения, расположенные за городом, а потом тихо и незаметно исчез караул.
    Возмущенный допущенным в отношении него произволом Мусин-Пушкин обратился с жалобой в столичный Сенат. Бывший заседатель уголовной палаты указывал в своем заявлении на то, что пробыл под стражей 9 недель, уволен от должности, опорочен и все это - без всяких к тому причин. Дело, таким образом, вышло наружу : сенатская проверка, разбирая жалобу Мусина-Пушкина никак не могла пройти мимо расследования убийства Анастасии Шумской.
    Узнав о жалобе в Сенат, неожиданно проснулся губернский прокурор, поспешивший проинформировать министра юстиции о нарушении новгородской Судебной Палатой установленного законом порядка судопроизводства. Примечательно, что вплоть до января 1826 г. прокурор этих нарушений вовсе не видел, он даже умудрился не заметить того, что от чрезмерно тяжелого телесного наказания скончались 3 человека ( из них 2 - несовершеннолетних ); но после Нового Года главный губернский законник вдруг стал острее видеть и лучше бдить !
    Министр юстиции обратился к новгородскому гражданскому губернатору с предложением объяснить допущенные нарушения. Объяснения Жеребцова прозвучали, должно быть, неубедительно, поскольку, в конце-концов, вся эта переписка оказалась в Сенате. Господам сенаторам предлогалось исследовать вопрос о злоупотреблениях, допущенных в отношении Мусина-Пушкина, и вынести заключение о правомерности действий губернской администраии. Разумеется, это привлекло внимание и к "делу Анастасии Шумской" - нельзя было судить о виновности Мусина-Пушкина не изучив обстоятельств расследования убийства домоправительницы Аракчеева.
    Первое отделение Пятого департамента Правительствующего Сената затребовало для изучения все материалы, связанные с "делом Шумской". Особым постановлением от 1 апреля 1826 г. Сенат предписал новгородскому губернскому правлению остановить исполнение вынесенных уголовной Палатой приговоров, если они еще не исполнены. Это требование подразумевало, в частности, задержку этапирования в ссылку и каторгу осужденных ; если же этапирование началось, то осужденного надлежало остановить в дороге. Уже 5 апреля предписание Сената было доставлено в Новгород, но губернские власти его проигнорировали : 10 апреля один из второй группы осужденных - дворецкий Иван Малыш - был направлен по этапу в Сибирь. Губернское правление сделало вид, что не заметило сенатского приказа. Более того, губернское правление вознамерилось отправить в Сибирь и прочих осужденных, в частности, Семена Алексеева и Илью Протопопова. Поскольку новое нарушение сенатского предписания выглядело совсем бы уж демонстративным, губернатор подписал специальный рапорт в Сенат, в котором ссылался на некие особые полномочия Аракчеева, дарованные ему Императорским рескриптом и на этом основании предлагал Сенату не задерживать исполнение приговоров Уголовной Палаты. В этом рапорте концы не сходились с концами, из факта особых полномочий Аракчеева ( который утверждался совершенно голословно, ксати ) отнюдь не следовала необходимость отмены сенатского распоряжения, но... примечательно то, что сам Жеребцов даже не понял бессмысленности подписанного документа. Глупость сыграла с Губернатором прежестокую шутку !
    Господа сенаторы, получив из Новгорода этот в высшей степени странный документ, вскипели. Жеребцов, понадеявшийся на влияние Аракчеева, явно хватил лишку. Фактически, новгородский Губернатор предлагал сенаторам отозвать собственное предписание ; какой же чиновник пойдет на подобное ! Жеребцов явно переоценивал авторитет Аракчеева в глазах нового Императора, кроме того, Губернатор, видимо, не совсем хорошо ориентировлся в нюансах столичной политики того времени. Во всяком случае своим глупым рапортом Жеребцов навредил прежде всего самому себе. Уже 17 апреля 1826 г. в Первом отделении Пятого Департамента был составлен список злоупотреблений, которые, по мнению сенаторов, надлежало вменить в вину лично Жеребцову. Всего таких обвинений было семь и все они представлялись довольно серьезными. Главными из этих семи обвинений были : 1) составление новой следственной коммиссии для передопроса заключенных ( по приезду Клейнмихеля в Новгород ) и 2) разделение следственного производства на части. В Первом отделении пятого Департамента работали 5 сенаторов и четверо из них подписались под указанным списком обвинений. Пятый сенатор - П. А. Мансуров - высказал особое мнение, которое, однако, ненамного смягчало строгость обвинительных формулировок. Сенаторы считали вину Жеребцова не только очевидной, но и весьма серьезной. Подводя итог своим обвинениям, сенаторы Мартенс, Уваров, Баратынский и граф Толстой предлагали Императору не много ни мало, как : "лиша Жеребцова всех чинов, дворянства и орденов, сослать в Сибирь на поселение, передавая, впрочем, мнение сие высокомонаршему Его Императорскому Величества благосоизволению".
    Новгородский прокурор, узнав, что в Сенате возобладало мнение резко враждебное Жеребцову, поспешил донести в столицу, что предписание от 1 апреля, оказывается, откровенно нарушено Губернатором и осужденный Иван Малыш уже почти две недели шагает по этапу в Тобольск.
    Сообщение об этом подействовало на сенаторов как красная тряпка на быка. Своим отношением от 29 апреля 1826 г. Правительствующий Сенат в категорической форме потребовал объяснений от новгородского губернского правления и лично от гражданского Губернатора. Кроме этого, отношение содержало требование немедленной остановки Ивана Малыша на этапе и недопущения отправки в Сибирь прочих осужденных по "делу Анастасии Шумской". В резких и категорических формулировках Сенат указал губернскому правлению на то, что никаких оснований для отмены "первоапрелького предписания" не существовало : если Сенат потребовал задержать отправку осужденных, а Император прямо не отменил это требование, то не могло быть никаких оснований для его невыполения !
    Между тем, министр юстиции во время доклада Императору сообщил о нарушениях закона, допущенных при проведении расследования по "делу Анастасии Шумской". Кроме того, Император уже знал о формулировках сенатского следствия и предложении отстранить Жеребцова от управления губернией. Поскольку и сенаторы, и министр юстиции, и губернский прокурор в один голос утверждали, что Жеребцов своеволием попирает закон, последовало распоряжение Николая Первого о назначении следствия в целях установления личной вины всех должностных лиц новгородского губернского правления, способствовавших этому. Монарх повелел Губернатору Жеребцову покинуть Новгород и на все время следствия выехать в Тихвин. Уже 18 мая 1826 г. Дмитрий Сергеевич Жеребцов сдал все дела Председателю гражданской Палаты Строеву и выехал из Новгорода. Так один из самых ретивых сторонников Аракчеева, всемерно ратовавший за жестокие сыск и суд над безвинно страдавшими крепостными людьми, совершенно неожиданно для себя оказался под взыскательным сыском.
    Большую коммиссию, выехавшую из столицы в Новгород для проверки делопроизводства и бухгалтерской отчетности губернской администрации, возглавил сенатор Баранов.
    Работа его коммиссии продолжалась более года - вплоть до осени 1827 г. Следует отдать должное проверяющим - работали они много и добросовестно, глаза на произвол и мздоимство провинциальных властей не закрывали. Выводы, оглашенные сенатором в секретном докладе на Имя Императора, оказались весьма мрачными. Хотя прямо к теме нашего повествования это не относится, имеет смысл рассказать о результатах ревизии сенатора Баранова чуть подробнее
    Дмитрий Сергеевич Жеребцов сделался новгородским губернатором в августе 1818 г. Он прекрасно понял, что настоящую власть в губернии воплощал в себе граф Аракчеев, возглавлявший все военно-поселенные войска Российской Империи. Губернатор постарался вести себя таким образом, чтобы во всем угождать всесильному императорскому фавориту. Аракчеев, вообще не любивший самостоятельных людей, быстро оценил раболепие Жеребцова. Благодаря благоволению Аракчеева и похвальным отзывам последнего Губернатор не раз был отмечен в столице : в 1822 г. ему было пожаловано звание действительного статского советника, в 1823 г. он был удостоен ордена Св. Владимира 2-й степени, а на следующий год - ордена Св. Анны 1-й степени. Впрочем, коммиссия Баранова быстро рассеяла все иллюзии относительно умелого управления губернией Жеребцовым. Уже первоначальное ознакомление с текущими делами губернского правления и канцелярии губернатора показало, что по состоянию на май 1826 г. более 2700 документов, требовавших немедленного разбора, оставались нерассмотрены. Более 1000 дел хранились в губернской управе от прежнего губернатора - т. е. за 8 лет своей работы Жеребцов не нашел времени, чтобы принять по ним решения ! Да и как можно было это время найти, если за 10 последних месяцев своего губернаторства Жеребцов появлялся на своем рабочем месте в Правлении... всего 1 (! ) раз. Причем, в журнале губернского Правления делались отметки о его, якобы, регулярном присутствии на работе.


    Ревизия вскрыла и многочисленные финансовые махинации как самого гражданского Губернатора, так и лиц из его административного аппарата. Создавая разного рода ухищрениями ( в основном за счет повышения размера земских повинностей ) избыток денежных средств, Жеребцов показывал эти деньги как "экономию" и направлял их на разного рода строительные работы. Последние давали замечательную возможность списывать и разворовывать эти средства. Любой ревизор знает, что излишек денег в кассе свидетельствует о хищениях даже более наглядно, чем их недостача. На момент ревизии денежный излишек в казначействе составлял 223 тыс. рублей и не подлежало сомнению, что все эти деньги были бы разворованы. Чтобы недопустить этого сенатор Баранов попросил направить все средства не на стройки, а в приказ общественного призрения, в ведении которого находились больницы. Сенатор не без горечи доносил министру юстиции : "... видно, что дела в течение 8-летнего управления Жеребцова губерниею доведены были им до крайнего расстройства".
    Результаты кропотливой работы коммиссии Баранова, а также заключения по проверке в Правительствующем Сенате многочисленных нарушений, допущенных новгородской Уголовной Палатой ( не только в "деле Анастасии Шумской" ), привели к большим слушаниям в Государственном Совете, высшем органе государственной власти. Государственный Совет постановил считать виновными в многочисленных нарушениях большую группу новгородских чиновников. Примечательно то, что в список нарушителей закона почти поголовно попала и коммиссия, занимавшаяся расследованием убийства Анастасии Шумской. Всем виновным грозило уголовное преследование, но Император Николай Первый 23 октября 1827 г. на решение Государственного Совета наложил следующую резолюцию : "Губернатора Жеребцова, как виновного во всех противозаконных действиях подчиненных ему присутственных мест, предать суду ; прочих же, яко подходящих под манифест ( от 22 августа 1826 г. ), от суда освободить". Император милостиво амнистировал преступников, но не захотел помиловать Жеребцова.
    Впрочем, Дмитрий Сергеевич Жеребцов в 1827 г. так и не отправился в Сибирь. На протяжении ряда лет против него возбуждались все новые расследования, связанные с различными конкретными фактами нарушений закона. Так, например, через четыре года Жеребцову пришлось отвечать за противозаконное осуждение крестьянина Семена Подгорного, который был обвинен в убийстве 3 октября 1825 г. своего друга Ивана Боярского. Дело это было довольно банальным и в контексте настоящего повествования малоинтересно. Но можно упомянуть, что Подгорный принес в Сенат жалобу на противозаконные действия новгородской Уголовной Палаты и Жеребцову пришлось ответить и за неправомерно назначенную порку осужденного ( получившего 50 ударов плетью ) и за взыскание денег с сельской общины, к которой принадлежал Подгорный. Бывший новгородский губернатор был вынужден заплатить безвинно выпоротому крестьянину 5 рублей за каждый удар плетью ; Подгорный т. о. получил 250 рублей.
    Важно отметить, что ни Аракчеев, ни Клейнмихель, которым так стремился угодить новгородский губернатор, в сенатском расследовании следов практически не оставили. Хитрый и трусливый немец Петр Андреевич Клейнмихель хотя и кричал больше всех, требуя строго розыска, никаких письменных документов о своем участии в организации расследования убийства Шумской не оставил нигде. Вообще, благодаря сенатской проверке выяснилось, что Клейнмихель действовал в Новогороде как лицо полуофициальное. До момента смерти Императора Александра Первого он в своих действиях мог ссылаться на письменное указание Монарха ( которое содержалось, кстати, в письме Александара Первого Аракчееву и не было оформлено в виде особого документа ), но после смерти Государя Клейнмихель автоматически превратился в лицо без официального статуса. Напомним, что его особые полномочия д. б. подтвердить в обязательном порядке новый Монарх, а он этого так никогда и не сделал. В принципе, вторая группа осужденных ( в отношении которой приговор последовал 8 декабря 1825 г. ) осуждена была совершенно несправедливо. И никогда бы подобный приговор не смог бы состояться, если б Клейнмихель не вмешивался на каждом шагу в работу следствия и суда.
    Так что карьеры Аракчеева и Клейнмихеля от разоблачения противозаконных методов расследования убийства Шумской ничуть не пострадали. Первый продолжал руководить военными поселениями по всей России, второй - продолжил подъем по администартивной лестнице, сделался в конце-концов главноуправляющим путей сообщения Российской Империи и получил титул графа. Все дворовые люди, не попавшие в число 12 осужденных уголовной Палатой, вернулись к своему хозяину. Аракчеев относился ко всем освобожденным с мрачным недображелательством. Когда один из оправданных - кучер Иван Яковлев - был смертельно ранен в результате несчастного случая, Аракчеев написал о происшедшем в своем письме : "Иван Яковлев замешан в смертоубийстве покойногомилого друга Н. Ф., вот Бог его и наказал. Туда плулу и дорога." Примечательно, что некогда всесильный временщик побоялся в открытую разделаться со своей старой дворней ; никто из подследственных не был запорот домашними палачами Аракчеева. Видимо, то, как пострадал за пренебрежение законом Жеребцов, произвело на Аракчеева немалое впечатление и граф понял : что запросто сходило с рук прежде при новом Императоре уже не сойдет.
    Звезда временщика неотвратимо закатывалась. Император Николай Первый вовсе не питал к Аракчееву тех теплых чувств, которые демонстрировали его отец и старший брат. Сильно попортили репутацию Аракчеева бунты военных поселян в 1831 г. Сам граф просто по счастливому стечению обстоятельств не сделался тогда жертвой взбунтовавшихся солдат.
    В последние годы жизни Аракчеева роль его погибшей домоправительницы отчасти приняла на себя ее племянница - Татьяна Борисовна Минкина. По воспоминаниям некоторых лиц это была девица кроткого нрава и очень добрая к крепостным людям. Она всегда заступалась за тех, кто навлекал на себя аракчеевский гнев, и пользовалась потому самой доброй славой. Впрочем, Аракчеев, впадавший время от времени в состояние совершенно маниакальной подозрительности, и ее саму немало тиранил. Он запрещал Татьяне Борисовне выходить замуж и она смогла обрести семейное счастье лишь после смерти графа, выйдя замуж за молодого поручика Владимира Андреева. В своем завещании Аракчеев отказал Татьяне Борисовне Минкиной 10 тыс. рублей золотом.
    На роль домоправительницы Аракчеев пытался приискать женщин европейского воспитания. Известно, что в Грузино после 1825 г. приезжали немки, шведки, остзейские немки, но ни одна из женщин так и не смогла ужиться с мрачным и желчным генералом. Все соискательницы почетного места домоправительницы и звания фаворитки Аракчеева в самом скором времени покидали его штаб-квартиру в Грузино.
    Глубоко безрадостными были отношения Аракчеева и со своим условным сыном. Дурная кровь мамаши проявилась в сыне очень явственно, наделив его характер и темперамент чертами пугающе-отвратительными. Миша Шумский получил, вроде бы, прекрасное образование : он отучился в лучших столичных пансионах Коллинса и Греча, попал в Пажеский корпус, в среду знатнейшего дворянства России, в 1820 г. сделался камер-пажом государыни Императрицы. Перед ним открывалась блестящая карьера ! Из Пажеского корпуса он вышел в гвардию, под командование собственного папаши, в 1824 г. Михаила Шумского пристроили флигель-адъютантом в Свиту Императора. И тут выяснилось, что 20-летний офицер так и не вырос из пакостливого лживого мальчишки в настоящего мужчину. Ряд скандалов, связанных с пьянством, невозвратом денег и оговором товарищей, буквально за полгода сгубил репутацию Шумского. Несмотря на благоволение Императора генералу Аракчееву предложили убрать сынка из Свиты. Какое-то время Миша околочивал груши в штабе военных поселений, но его лень и невоздержанность на язык надоели в конце-концов и самому папаше. Аракчеев отправил явственно спивавшегося сынка за границу. Мысль эта оказалась очень плохой - там Михаил Шумской потерял вообще всяческие тормоза. Со скандалом он был возвращен назад. Папа, оказавшийся никуда не годным педагогом, в конце-концов махнул на разгильдяя рукой и Миша Шумский был сослан во Владикавказ, воевать с горцами. Но запойное пьянство и полная неспособность к военной службе привели Мишу к изгнанию из армии. В 1831 г. бывший офицер объявился в Грузино. Папашке он был совсем не нужен и сыночек тут же оказался направлен в Юрьев монастырь, под опеку архимандрита Фотия, большого друга графа Аракчеева. Чтобы архимандрит не отказался от воспитания полудурка, Аракчеев ассигновал на содержание сына в монастыре 1200 рублей в год.
    Услуга оказалась медвежьей. Лишенный возможности напиваться, Миша стал впадать в буйство. Однажды, в один из приступов ярости, он сделал попытку утопиться в пруду. Перепуганный архимандрит, несмотря на все свое расположение, попросил Аракчеева немедленно забрать сынка из монастыря.
    После смерти Алексея Андреевича Аракчеева его т. н. сын совершенно опустился и умер в кабаке. Фальшивое дворянство не придало цыганенку ни благородства, ни чести, ни мужества. Вряд ли этот человек заслужил в свой адрес хотя бы одно доброе слово, если умудрился за свою короткую жизнь оттолкнуть от себя всех...
    Нельзя не упомянуть о весьма любопытной командировке Клейнмихеля в Грузино, имевшей место после смерти Аракчеева в 1834 г. Генерал прибыл в резиденцию Аракчеева по прямому указанию Императора. Миссия его была довольно специфична : Клейнмихелю надлежало... уничтожить следы особых отношений Аракчеева и Анастасии Шумской. Клейнмихель лично разобрал документы из архива Аракчеева и отобрал переписку графа с домоправительницей. Также императорский порученец изъял портреты Шумской. Тело домоправительницы извлечено из-под алтаря храма и перезахоронено на улице, рядом с отцом. Исчезла и мемориальная доска над склепом, установленная лично Аракчеевым.
    Вне всяких сомнений, Император Николай Первый весьма тяготился той безнравственностью, что была проявлена Аракчеевым в отношениях с Настькой Минкиной. Император знал об истинном происхождении Минкиной-Шумской и приобретении для нее подложного дворянства. То, что гадкий цыганенок, внук конокрада, попал в Свиту Александра Первого, доверявшего Аракчееву, было очень неприятно Императору Николаю Первому. Возможно, именно этим и следует объяснить его всегдашнюю сдержанность в оценке заслуг Аракчеева. Когда же граф скончался Император поспешил уничтожить все следы некрасивой истории, порочившей честь русского дворянства в целом. Символично, что для выполнения этой малоприятной миссии Николай Первый избрал именно генерала Клейнмихеля, в свое время столь ретиво разоблачавшего несуществовавший "заговор против Аракчеева".
    И, конечно же, нельзя не сказать несколько добрых слов о простых крепостных русских людях, настоящих героях этой истории. Есть какая-то правда жизни в том, что Настасья Минкина-Шумская окончила свою жизнь не в теплой кровати, а под мясницким ножом. Василий Антонов, решившийся на убийство для того, чтобы защитить от унижений родную сестру, своим поступком сказал многое. Он показал всем, что в груди обычного крестьянина бьется горячее сердце честного человека. Рожденный крепостным, он не сделался холуем, но напротив, своим поступком доказал, что понятия о чести и человеческом достоинстве присущи людям отнюдь не в силу их принадлежности к "благородному сословию". В нем - простом крепостном человеке, едва только начинавшем жизнь - чести и достоинства оказалось не в пример больше, чем у самых благородных дворян и самых достойных генералов !

(в начало)

.

eXTReMe Tracker