| |
|
Пытки и казни.
Россия, 1825 год, Новгородская губерния... Военные поселения, рожденные фантазией генерала от артиллерии Алексея Андреевича Аракчеева, явились, пожалуй, первым земным воплощением коммунистического "Города-солнца", в котором волею их создателя оказались уничтожены различия между трудом физическим и умственным, военной службой и крепостной зависимостью, между городом и деревней. Мызы, мельницы, амбары, арсеналы, школы, цейхгаузы - все постройки военных поселений выкрашивались в уставной желтый цвет ; поселки были разбиты на прямолинейные улицы, точно военные городки. По команде поселяне укладывались спать, вставали, ходили в церкви, на общественные работы. По команде начальника они женились, причем главный организатор этой затеи не ленился лично составлять списки молодоженов. Беременные женщины разрешаться от бремени тоже должны были сообразно руководящим установкам : генерал Аракчеев почитал нецелесообразным рождение девочек и потому периодически штрафовал матерей, их рожавших. Впрочем, о нравах и традициях, царивших в военных поселениях впереди предстоит разговор отдельный и обстоятельный, пока же просто отметим безо всякого преувеличения, что здесь в 1825 г. "порядок" означал "косность", "искренность"-"раболепие", а слов "свобода" и "уважение" не существовало вовсе. По причине их полнейшей неприменимости в обиходе. Граф Аракчеев ( см. рис.1 ) принадлежал к породе нудных педантов и имел обыкновение входить во всяческие мелочи. 
рис.1 : Могущественный фаворит эпохи Императоров Павла Первого и Александра Первого генерал от артиллерии, граф Алексей Андреевич Аракчеев. Ежедневно начальник корпуса военных поселенцев собирал со своих подчиненных письменные рапорта, которые не ленился читать, визировать, отправлять в свой архив на хранение и извлекать оттуда, когда в том возникала надобность. Он изводил свой штаб мелочной регламентацией, лишенной всякого здравого смысла. Аракчеев назначал даты покосов, определял границы лесных делянок под вырубку, делал личные распоряжения о всех постройках на подведомственной территории независимо от того, будь то колодец, казарма или овин. Необходимость доклада генералу заставляла трепетать офицеров, поскольку угодить желчному сквалыге было почти невозможно - он вечно бывал недоволен сроками, сметами и объемами. И никогда не благодарил. Казалось, в лексиконе этого чиновника просто не было слов для обозначения нормальных человеческих чувств и эмоций. Резиденцией Аракчеева была деревня Грузино - его родовая вотчина, в которой он родился 23 сентября 1769 г. Когда в 1817 г. начался масштабный опыт по переводу кадровых частей на военное поселение именно эта деревенька сделалсь штаб-квартирой одного из крупнейших чиновников Империи. За несколько лет Грузино преобразилось необыкновенно, превратившись в нечто среднее между настоящим городом и чистенькой немецкой деревенькой. Тут были мощеные улочки, с палисадничками и клумбочками, ресторан, библиотека, почтовая станция, отделение банка. Хорошая шоссейная дорога соединяла село с губернским центром и прочими поселениями. За восемь лет ( т. е. в 1817-25 гг. ) тут побывали практически все иностранные послы и гости Империи ; сюда приезжал Государь Император Александр Первый ; тут побывали высшие сановники государства. Здесь Алексей Андреевич Аракчеев демонстрировал гостям невиданные успехи задуманной им военной реформы. Именно отсюда Аракчеев отправился 6 сентября 1825 г. в инспекционную поездку по другим поселениям военного округа. Поездка обещала затянуться на неделю, не меньше, поскольку подчиненные давали слишком много поводов для неудовольствия Алексея Андреевича. Утро 10 сентября 1825 г. генерал посвятил осмотру построек в поселении полка своего имени - Аракчеевском. Увиденным он остался крайне неудовлетворен. Начав с выговора строителям, генерал быстро возбудился и перешел на крик, после чего прибег к более осязаемому педагогическому приему - отправил на местную гауптвахту как инженерного капитана Симкова, так и подчиненную ему команду плотников. Не удовлетворясь наказанием, Аракчеев догнал марширующий взвод и лично отвел его на гауптвахту. Там Аракчеев собственноручно запер замки и ключи от них положил в карман. Сие могло означать только то, что генерал планировал возвратиться на гауптвахту и продолжить наказание военнослужащих, вызвавших его неудовольствие. В это самое время на взмыленной лошади примчался общинный голова из села Грузино по фамилии Шишков. Он осторожно попросил одного из адъютантов передать полковому командиру фон Фрикену, что ему срочно следует поговорить с ним - Шишковым - но в тайне от генерала Аракчеева. Фон Фрикен отделился от группы сопровождавших Аракчеева офицеров и подошел к Шишкову. Последний сообщил полковнику, что "в Грузино неблагополучно, Настасья Федоровна очень больна". Упомянутая Настасья Федоровна ( см. рис. 2 ) была официально домоправительницей графа ; фактически же она делила с ним постель и заправляла всеми его домашними делами. 
рис. 2 : Любовница графа Аракчеев, официально именовавшаяся "домоправительницей" и даже получавшая за это содержание от Военного министерства Анастасия Федоровная Шумская ( Минкина ), имела на него неограниченное влияние. Их роман начался четвертью века ранее и ему ничуть не помешал брак Аракчеева, состоявшийся в 1806 г. Простая необразованная девка, дочь цыгана Федьки Минкина взяла над всесильным временщиком такую власть, какую непосвященному человеку даже и вообразить было трудно. С годами власть лихой цыганки только крепла. Когда началась эпоха построения военных поселений Анастасия Федоровна официально попала в штат графа и получала из фондов Военного министерства 400 руб. в месяц. Еще на заре их связи она убедила своего всемогущего любовника в том, будто беременна от него и тот выправил ей подложные документы о дворянском происхождении. Цыганка Настька Минкина, дочь нехристя и конокрада, превратилась в одночасье в столбовую дворянку Анастасию Шумскую - история почти фантастическая в условиях крепостнической России ! Когда у нее родился сын ( а об этом придется рассказать ниже в деталях ) граф подарил любовнице 24 тыс. рублей. Ловкая наложница сумела убедить недоверчивого Аракчеева в том, что тот сделался папой и всесильный временщик весь остаток своей жизни нянчился с полудурком, абсолютно непохожим на него внешне. В конце-концов хитрый интриган вроде бы начал понимать, что сделался жертвой ловкой интриги, растянувшейся на многие годы. Но все это будет потом, через несколько лет. Пока же - в 1825 г.- граф Аракчеев пребывал в счастливом неведении насчет своего отцовства, а его домоправительница жила в роскошном доме ( скромно именуемом "флигелем" ), украшенном резьбой по дереву и зеркальными окнами. Дом этот по праву являлся украшением деревни Грузино и находился как раз через дорогу от дома самого Аракчеева. Анастасия Шумская, не имевшая никакого официального статуса, общалась с иностранными послами вместе с графом, поила чаем Императора и это в то время никого не удивляло. Что ж тут могло быть удивительного ? Она же - домоправительница графа Аракчеева ! Фон Фрикен, выслушав Шишкина, приблизился к Аракчееву и осторожно сказал ему, что "Настасья Филлиповна заболела". По воспоминаниям А.К. Граббе, оказавшегося свидетелем этой сцены, "Аракчеев вздрогнул и заплакал". Как старнно все это выглядит ! Мучитель и тиран, о выходках которого в этом очерке придется еще говорить не один раз, едва услыхав о недомогании любовницы, моментально съежился и превратился в полное ничтожество. Момент этот очень важен для понимания сущности взаимоотношений Шумской и Аракчеева, если говорить точнее, глубокой психологической зависимости последнего от первой. Итак, заплаканный граф, моментально позабыл о посаженных на гауптвахту солдатах и помчался к своей карете, чтобы не медленно отправиться в Грузино. Ключи от гаупвахты он увез с собою и замки там впоследствии пришлось сбивать : среди офицеров военных поселений не нашлось смельчака, который осмелился бы напомнить Аракчееву о его забывчивости. Штрих весьма характерный, выпукло показывающий отношения между должностными лицами той поры... До Грузино было почти тридцать верст. Аракчеев приказал гнать без остановки и еще до полудня его экипаж почти покрыл это расстояние. Вместе с Алексеем Андреевичем этот путь проделали главный доктор военных поселений К. Миллер и упоминавшийся выше командир полка фон Фрикен. Не доезжая села, Аракчеев повстречал двигавшегося навстречу капитана пионерного ( саперного ) отряда по фамилии Кафка, которого хорошо знал. Граф поинтересовался у него самочувствием Шумской. Ответ капитана был обескураживающе-простодушен : "Не нужно никакой помощи, Ваше Сиятельство, голова осталась на одной только кожице". Воистину, простота хуже воровства ! Сообразив, что речь идет об убийстве любовницы, Аракчеев вывалился из экипажа, с воплями покатился по луговой траве, начал рвать на себе волосы и т. п. По воспоминаниям свидетелей этой сцены граф матерно ругался, кричал, чтобы его самого зарезали, катался по земле, плакал и пускал слюни. Вид его был ужасен. Доктор Миллер и лакей насилу справились с Аракчеевым и посадили его обратно в экипаж. При приезде в Грузино обстоятельства происшедшего получили некоторое объяснение. Труп Анастасии Шумской с многочисленными ножевыми ранениями был обнаружен в седьмом часу утра 10 сентября. Как уже было упомянуто, Анастасия Федоровна занимала изящный особняк, скромно именовавшийся "флигелем", через дорогу от усадьбы самого графа. За домом распологался богатый сад, куда выходила роскошно украшенная веранда. Именно с вернады Шумская по утрам отдавала распоряжения дворне, толпившейся у ее ног. В это утро домоправительница к работникам не вышла, они прождали ее больше часа, пока, наконец, комнатная девушка не прошла в спальню, чтобы посмотреть, почему хозяйка не просыпается. Оказалось, что хозяйка, вся залитая кровью, лежит на полу в большой зале. Признаков жизни Шумская не подавала. Общинный голова Шишкин, прекрасно осведомленный об этих драматических обстоятельствах, отправился проинформировать графа, но не решился прямо заявить ему об убийстве и сказал, будто домоправительница эаболела. Арачеев отправился лично осматривать место преступления. В сопровождении офицеров штаба он прошел в дом и обнаружил, что тело домоправительницы было уже убрано и положено в гроб в большой комнате. Насильственный характер смерти женщины не вызывал сомнений. Шея была разрезана до позвоночника ; по следу ножа можно было заключить, что проделано это было в несколько приемов ( т. е. не одним движением ). Шумская отчаянно сопротивлялась : пальцы обеих ее рук были изрезаны - такое могло произойти только в следствие того, что женщина пыталась удерживать нож за лезвие. Кроме того, преступник или преступники, нанесли несколько ударов ножом в грудь и живот. Доктор Миллер, осмотревший тело Настасьи Федоровны, сообщил о результатах осмотра только Аракчееву и никаких официальных документов не оставил, поэтому сейчас невозможно сказать что-либо определенное и количестве и характере этих ранений. Есть упоминания о том, будто ножом оказались разрезаны губы и язык Шумской, но так ли это было на самом деле доподлинно неизвестно. Во всяком случае, официальные следственные документы, упоминая о ранах на шее, животе, груди, пальцах рук ничего не сообщали о повреждениях лица. Самообладание, которое незадолго до того сумел восстановить Аракчеев, вновь покинуло графа едва только он приблизился к телу своей любовницы. Он впал в состояние полнейшей невменяемости и казался со стороны человеком, лишившимся разума : Аракчеев повалился на гроб, разорвал на себе платье, схватил окровавленный платок своей домоправительницы и принялся метаться с ним по комнатам. Рыдания его перемежались воплями, типа, "режьте меня живого !" ни к кому конкретно не обращенными. В таком умопомрачении он пробыл фактически сутки и за это время ничего не выпил и не съел. Понятно, что никаких рассудительных мер, направленных на открытие преступников, он в таком состоянии предпринять не мог. Поэтому первые усилия по расследованию загадочного убийства приложил полковник фон Фрикен. Он распорядился немедленно заковать в кандалы и поместить в тюрьму всю дворню, бывшую в подчинении Анастасии Федоровны. Тюрьма у Аракчеева была своя, частная ; ее называли на французский манер "эдикюль" и помещалась она в глубине того самого прекрасного сада, вид на который открывался с веранды Анастасии Федоровны. По команде полковника в "эдикюль" отправились 24 человека, закованные по рукам и ногам. Специальным письмом полковник поставил в известность о совершившемся преступлении новгородского гражданского Губернатора Дмитрия Сергеевича Жеребцова. Тот немедленно ответил, что лично прибудет в Грузино, дабы засвидетельствовать свои соболезнования графу Аракчееву, а пока же вперед себя посылает советника Псковитинова, которому и надлежит заняться расследованием чрезвычайного происшествия. Розыск виновных не обещал особых затруднений. Одна из трех комнатных девушек погибшей домоправительницы - 21-летняя Прасковья Антонова - еще до приезда Аракчеева безо всяких внешних побуждений призналась в том, что зарезала собственноручно спящую хозяйку. Эти слова слышала многочисленная дворня, это же признание Прасковья повторила перед лицом онемевшего от ярости графа, когда он самолично взялся "разбираться" с дворней. Вместе с тем, ряд моментов уже в первый день розысков показался подозрителен как фон Фрикену, так и самому Аракчееву. Во-первых, общинный голова Шишкин рассказал начальникам о том, что сразу же после обнаружения тела Настасьи Федоровны ее кухмистер ( заведующий складом ) Иван Аникеев жестоко избил старшую из комнатных девушек - 30-летнюю Аксинью Семенову. Избиение это показалось Аракчееву довольно странным, поскольку по словам Прасковьи Антоновой она нарочно удалила из "флигеля" Аксинью Семенову, придумав ей поручение от имени хозяйки. Семеновой, якобы, следовало выйти к садовникам и распорядиться насчет посадки кустов в саду. Садовники подтверждали факт появления в саду Семеновой и разговор с нею по поводу посадок. Кухмистер Аникеев пользовался полным доверием погибшей домоправительницы, но когда Аракчеев обратился к нему за разъяснениями, тот не смог внятно объяснить своей расправы над Семеновой. У графа сложилось мнение, что Аникеев чего-то недоговаривает и это еще больше взвинтило Аракчеева. Во-вторых, весьма странно выглядело то, что никто из дворни, якобы, не слышал ничего подозрительного вплоть до момента обнаружения тела погибшей. Осмотр места преступления не оставлял сомнений в том, что Шумская отчаянно сопротивлялась напавшему на нее. Трудно было представить, чтобы смертельная схватка не сопровождалась криками и призывами помощи. Оконные рамы были одинарными, поскольку в начале сентября еще не успели вставить вторые рамы для зимнего утепления. Казалось невероятным, чтобы крик, исходящий из комнаты на первом этаже, не был услышан кем-то из дворни - теми же садовниками, разговаривавшими с Семеновой перед домом. В-третьих, при осмотре места преступления был найден большой окровавленный нож, очевидно, послуживший орудием убийства. Подобный нож не мог находиться в распоряжении комнатных девушек - его можно было добыть только на кухне. Исходя из этого соображения представлялось вероятным, что Прасковья Антонова имела сообщника или сообщников, предоставивших в ее распоряжение большой мясницкий нож. Эти доводы заставляли графа смотреть на свою дворню с крайним недоверием и подозревать предварительный сговор нескольких лиц, т. е. - заговор. В качестве цели заговора Аракчеев увидел... самого себя. Это может показаться неожиданным и никак не согласующимся со здравым смыслом, но в своем письме Императору Александру Первому граф через несколько дней многозначительно обронит : "можно еще кажется заключать, что смертоубица имел помышление и обо мне". Тезис этот не выдерживает никакой критики, но к нему Аракчеев возвращался в дальнейшем еще не раз. Вообще, события в Грузине 10 сентября 1825 г. вызвали бурную переписку высших должностных лиц Империи. Прежде всего Алексей Андреевич Аракчеев, несмотря на слезы и истерику, вызвал к себе вечером 10 сентября протоиерея местной сельской церкви Николая Степановича Ильинского и приказал ему готовить похороны Настасьи Шумской... возле храмового алтаря. Священник был прекрасно осведомлен как об образе жизни погибшей ( об этом еще предстоит большой разговор впереди ), так и об обстоятельствах ее гибели и потому приказ всесильного императорского фаворита поверг Ильинского в шок. Священник написал письмо преосвященному Моисею, викарию Новгородскому, в котором попросил разрешения исполнить приказ графа. Моисей ответить не успел, поскольку в дело вмешался архимандрит юрьевский Фотий ( еще один императорский фаворит с репутацией весьма неоднозначной ), который в это время направлялся через Новгород в Грузино, утешать страдавшего Аракчеева. Фотий, пользовавшийся огромным влиянием в силу своей близости к Императору, заявил, что сам урегулирует деликатную ситуацию и попросил преосвященного Моисея не вмешиваться. По приезде в Грузино архимандрит рассказал Аракчееву о том, что протоиерей Ильинский, не полагаясь на приказ графа, написал письмо в Новгород. Эта новость вызвала вспышку ярости Аракчеева, который ждал безусловного подчинения его воле. Аракчеев заявил бедному Ильинскому, что "тебе не будет места на земле". Чтобы спасти бедного протоиерея от ярости графа, хорошо известного своей злобностью и мстительностью, пришлось вмешаться сначала Митрополиту Новгородскому Серафиму, а затем и Святейшему Синоду. Сначала Николая Степановича Ильинского перевели в Боровичи, небольшой городок Новгородской губернии, а впоследствии - в Санкт-Петербург. К слову сказать, через много лет, уже будучи постриженым в монахи, этот человек сделался наместником Александро-Невской лавры ( под именем Никанора ). Чрезвычайно озаботился событиями в Грузино сам Император Александр Первый. Забегая несколько вперед следует отметить, что монаршим рескриптом от 3 октября 1825 г. генерал-майор Петр Андреевич Клейнмихель, начальник штаба отдельного корпуса военных поселений, был командирован из Таганрога ( где он сопровождал Императора в поездке по югу России ) в Новгород. Клейнминхелю надлежало лично курировать расследование убийства Настасьи Шумской. Дело таким образом приобретало государственную важность ! Оно оказалось на контроле у Императора ! Соответственно, ходом расследования оказались чрезвычайно озабочены все учреждения правоохранительной системы государства : Министерство юстиции, Министерство внутренних дел, Сенат. В Новгород были командированы чиновники этих ведомств, которые приняли на себя труд информировать столицу о всех перипетиях сыска. Но вся эта гигантская бюрократическая машина закрутится чуть позже - в конце сентября-начале октября 1825 г. Между тем, в Грузино прибыл Псковитинов, опытный чиновник новгородской уголовной палаты, на своем веку немало повидавший кровавых преступлений. Он деятельно принялся за дело. Ему не было дела до игры придворных самолюбий и тонкостей светской политики, он взялся за расследование конкретного и вполне очевидного дела. Мотив убийства, по мнению чиновника, был куда проще и очевиднее пресловутого "заговора против его сиятельства графа". Любому разумному человеку было ясно, что заговорщики, если бы таковые действительно существовали, покушались бы на самого графа, но никак не на его любовницу. А потому, по версии Псковитинова, убийцами двигала банальная месть, поскольку домоправительница Аракчеева полностью соответствовала графу своим крутым и злобным нравом. Только такой тиран в юбке мог четверть века оставаться любезным очерствелому сердцу этого сухого педанта. Расследование Псковитинова быстро двинулось сразу в нескольких направлениях. Прежде всего, он озаботился установлением происхождения ножа, найденного на месте преступления. Не составило большого труда доказать, что нож был взят с графской кухни. Следователь вызвал к себе работавшего в тот день на кухне младшего брата Прасковьи Антоновой и просто поинтересовался у него : "Твой ли нож, братец ?" Потрясенный прозорливостью чиновника Василий Антонов упал ему в ноги и признался, что нож действительно принадлежит ему и этим самым ножом именно он, а не старшая сестра, совершил убийство. Псковитинов приказал немедленно раздеть Василия : на шароварах и подкладке зипуна последнего были обнаружены бурые следы, похожие на кровавые. Тут на руку следователю сыграло то обстоятельство, что никто из дворовых людей Аракчеева не успел переодеться - все они были закованы в кандалы в той самой одежде, в какой их застала весть об убийстве домоправительницы. Следователь распорядился осмотреть одежду всех остальных задержанных. Преступление было очень кровавым, а это значило, что соучастники ( если таковые существовали ) должны были перепачкаться кровью жертвы. Но более подозрительных пятен ни на чьей одежде обнаружить не удалось. По версии Василия Антонова события утра 10 сентября 1825 г. выглядели следующим образом. Старшая сестра, страдая от всяческих унижений и побоев со стороны Настасьи Федоровны, неоднократно жаловалась на это брату. Не видя ни малейшего способа покончить с систематическими издевательствами стареющей наяды, Василий несколько раз говорил сестре, что готов расправиться с Шумской. Но дабы обезопасить себя, в качестве обязательного условия он выставил требование, чтобы сестра взяла на себя вину за преступление. Прасковья давала на то устное согласие. Брат и сестра ждали удобного случая для нападения. В шестом часу утра 10 сентября сестра сказала ему, что как раз такой случай представился : одна из трех комнатных девушек находилась в заключении в "эдикюле", другую - Прасковья ручалась отвлечь, сама же хозяйка уснула не в спальне, дверь которой обыкновенно запиралась на ночь, а в проходной комнате на канапе ( нераскладном диване ). Антоновы решились действовать немедля. Прасковья пошла вперед, оставив боковую дверь на улицу открытой, и отослала другую комнатную девушку - Аксинью Семенову - в сад. Василий проник в дом спустя несколько минут и немедленно набросился на спавшую Анастасию Федоровну. Тихого убийства не получилось : проснувшаяся женщина оказала отчаянное сопротивление, борьба, начавшись на канапе, быстро переместилась на пол. Грохот опрокидываемых стульев и крики жертвы очень беспокоили Василия, но на помощь домоправительнице никто не пришел. Убегая с места преступления он не заметил, что позабыл в комнате нож, впоследствии решил, что обронил его где-то на обратном пути. Довольно быстро Василий восстановил полное самообладание ; когда через несколько часов ему пришлось по русскому обычаю приготовить и поставить перед гробом убитой им женщины кутью, он это сделал бестрепетно и ничем себя не выдал. Помимо разоблачения непосредственного убийцы, Псковитинов взялся исследовать поведение остальной челяди, как, впрочем, и самой погибшей. И то, и другое являлось немаловажным для понимания глубинных причин происшедшего. Отношения крепостных крестьян и их господ - увы ! - в те весьма мрачные ремена были далеко не такими идиллическими, как это может показаться некоторым нынешним наивным последователям монархической идеи. Уголовная история России являет немало мрачных случаев расправ крепостных людей над своими господами-притеснителями. В 1821 г. крепостной Минаев убил своего хозяина - чиновника Тимофеева ; в 1806 г.- кучер Кондратьев расправился с графом Яблонским ; в 1790 г. дворня артиллерийского капитана Маслова замучила его, не вынеся систематических притеснений ; в июле 1811 г. погиб от рук своих крепостных фельдмаршал М. Каменский. Разумеется, Псковитинов знал об этих и им подобных случаях ; кроме того, он знал и крутой нрав самой погибшей, а потому не сомневался, в каком направлении надлежит вести расследование. Чтобы исключить возможность самосуда со стороны Аракчеева, Псковитинов перевел 22 человека из Грузино в Новгород. Там он мог чувствовать себя более свободно, нежели в вотчине графа. Между тем, сам граф озаботился погребением убитой. Сия церемония была обставлена с надлежащей торжественностью и пышностью. Отпевание провел нарочно приехавший для этого архимандрит Юрьевского монастыря Фотий ; он произнес надгробную речь в которой позволил себе высказаться в том смысле, что погибшая, мол-де, непременно поступит в сонм великомучениц. Слова эти из уст высокого церковного иерарха были поразительно-нескромны хотя бы по той причине, что великомучеником христианство признает целовека, погибшего в защиту веры. Очевидно, данная уголовная история не могла иметь к делам религиозным ни малейшего отношения. Когда гроб с телом домоправительницы стали опускать в глубокий склеп у алтаря, Аракчеев с воплем бросился следом. Никто из окружавших его подобной прыти от 56-летнего графа не ожидал, а потому помешать этой выходке не смог. Аракчеев, свалившись с высоты на гроб, весьма основательно разбился. Впрочем, в тот момент он этого не заметил, и храм огласился истеричными воплями, типа : "Режьте меня, лишайте жизни, злодеи и паразиты !" Дикая выходка нарушила весь ход траурной церемонии. От былой торжественности не осталось и следа. Лакеи полезли в склеп вслед за господином, но вылезти оттуда он не смог, поскольку разбил себе локти, колени и лоб. Графа пришлось извлекать на руках и тут же в храме останавливать обильно струившуюся кровь. В конце-концов сия церемония окончилась установкой заранее изготовленной плиты с надписью : "Здесь погребен 25-летний друг Анастасия, убиенная дворовыми людьми села Грузина за искреннюю ея преданность к графу". Эта надпись ясно дает понять какого именно взгляда на причину гибели своей любовницы придерживался Аракчеев. Он твердо верил, что убивая Шумскую, простые крепостные люди метили именно в него, причем преследовали цели именно политические. Без всякого стеснения Аракчеев такими словами излагал Императору этот вздор : "Легко может быть сделано сие происшествие и от постороннего влияния, дабы сделать меня неспособным служить Вам и исполнять свято Вашу волю (... )". Сам граф, видно, нисколько не чувствовал корявой искусственности этой версии, поскольку не сомневался в собственной способности глубоко проникать в скрытую суть явлений. Император Александр Первый получил первые звестия о трагедии в Грузино 22 сентября 1825 г. В тот же день он написал утешительное письмо Аракчееву. В другом письме - адресованном архимандриту Фотию - Император просил последнего постараться утешить графа и пригласить для этого Аракчеева пожить в Юрьевом монастыре. Архимандрит Фотий так и поступил, благодаря чему граф Аракчеев осенью 1825 г. несколько дней пробыл у него в гостях в упомянутом монастыре. Помимо написания писем Император командировал в Новгород генерала Петра Андреевича Клейнмихеля. Ему поручалось возглавить следствие и вскрыть всю скрытую политическую подоплеку преступления. Генерал Клейнмихель являлся фигурой столь колоритной для своего времени, что о его специфическом нраве следует сказать несколько слов особо. Несмотря на широкое распространение в первой трети 19-го столетия практики телесных наказаний, рукоприкладство само по себе было тогда не в чести. "Оскорбление действием" для дворянина той эпохи было прежде всего "оскорблением", а отнюдь не средством причинения телесных страданий. В армии не было мордобоя в нынешнем понимании по той простой причине, что для офицера-дворянина ударить недворянина означало потерять свое лицо, то особое достоинство, которое он имел в силу своей сословной принадлежности. Солдата скорее мог унизить действием фельдфебель, нежели офицер, поскольку фельдфебель был недворянином. Именно поэтому генерал Клейнмихель, любивший распускать руки, а кроме того, прослывший хамом и горлопаном, был хорошо известен в армии. О нем ходила масса рассказов, причем все они были самого дурного свойства. Так, например, вся армия знала, что Петр Андреевич имел обыкновение дергать провинившихся солдат за левый ус, причем, делал это с такой силой, что вырывал усы. Существовала даже невеселая шутка : если караул составлен из солдат с одним правым усом, значит разводящим был Клейнмихель. Генерал позволял себе отвратительные выходки и в отношении офицеров, разумеется, только тех, кто не имел серьезных заступников при дворе. Много шуму наделала история с т. н. "оскорблением Клейнмихеля". История эта заключалась в том, что в марте 1826 г. подполковник Гинцель, офицер 12-й артиллерийской бригады, крайне раздосадованный нецензурной бранью Клейнмихеля в свой адрес, остановил распоясовавшегося начальника фразой : "Видно Вас, господин Клейнмихель, мало по роже били !" Примечательна реакция генерала на эту фразу : Клейнмихель моментально замолчал, после минутного раздумья убежал и написал рапорт на имя Императора. Подполковник Гинцель решением Имератора Николая Первого был на 2 года заключен в крепость, а по выходу из тюрьмы отставлен от службы... Понятно, что в силу описанных обстоятельств Клейнмихель не мог иметь в армии сколь-нибудь высокого авторитета. Но и впоследствии, уже сделавшись ответственным за все железнодорожное строительство в Российской Империи, этот человек пребывал не на своем сместе. Под видом экономии средств казны он отверг 9 проектов строительства крупных железных дорог, что в значительной степени предопределило отставание отечественной промышленности от ее европейских конкурентов. Таков был человек, призванный по воле Императора Александра Первого возглавить осенью 1825 г. расследование убийства Настасьи Шумской. С его действиями в этом направлении нам придется подробно ознакомиться чуть ниже. Пока же, следствие шло своим чередом. Обвиняемые еще не знали внимание сколь высоких персон оказалось к ним приковано. По доставлении в Новгород все дворовые люди были заключены в местный тюремный замок, где продолжали содержаться в кандалах ( см. рис. 3 ). Василий и Прасковья Антоновы дополнили свои первоначальные показания.  
рис.3 : Кандальные заключенные. Фотографии сделаны в 80-х годах 19-го столетия. Начиная с 15 сентября они утверждали, будто решились на убийство Шумской из-за того, что одна из крепостных женщин графа Аракчеева - Дарья Константинова - обещала им заплатить 500 руб. С этими деньгами они предпологали бежать из Новгородской губернии в Оренбурские степи. Из оренбуржья был родом друг Антонова - кантонист ( сын солдата ) по фамилии Протопопов. Он, вроде бы, был готов помочь спрятаться беглецам своих родственников, для чего просил Василия Антонова взять его с собою. Поскольку перемещения по Центральной России лицам без паспортов были весьма затруднительны, беглецы предпологали получить "билеты отпущенных солдат" ( т. е. солдат, направляющихся в отпуск ). Этими документами распоряжался помощник казначея Ухватов, у которого Антонов загодя интересовался правилами оформления билетов и возможностями их подделки. Своими новыми показаниями брат и сестра Антоновы явно стремились снять с себя тяжесть обвинения и вовлекали в орбиту расследования новые действующие лица. А люди это были весьма непростые. Дарья Константинова являлась женой 34-летнего Семена Алексеева, управляющего мирским банком. Даром он назывался дворовым человеком, сейчас бы его назвали крупным предпринимателем. Официальный оклад Алексеева составлял 1 тыс. рублей в месяц - больше генеральского жалования. Сама Анастасия Шумская получала гораздо меньше - 400 рублей в месяц. Удивляться этому парадоксу не надо - для того времени это было явление нередкое : многие богатейшие купцы-"миллионщики" в ту эпоху официально были приписаны к крестьянскому сословию и считались крепостными, хотя были намного богаче своих хозяев. Поэтому когда на Дарью Константинову брат и сестра Антоновы возвели свое обвинение, прозвучало оно весьма достоверно. Для такой женщины 500 рублей были совсем небольшие деньги. Константинова, защищаясь от обвинений, заявила, что никогда не сулила убийцам денег. Во время очной ставки с Прасковьей Антоновой она утверждала, что Антонова сама вымогала у нее деньги, а когда Константинова сказала, что пятисот рублей у нее нет, Прасковья попросила украсть у мужа "хотя бы 200 рублей". Дарья признала свою вину в том, что не отказала в этой просьбе решительно. Совершенно гнусно повел себя на следствии кухмистер Иван Аникеев. Самый старший из всей дворни, этот человек пользовался у Анастасии Шумской особой привилегией - его никогда не подвергали телесным наказаниям. За это Аникеев подхалимничал и наговаривал хозяйке на всю челядь ; даже его дочь - комнатная девушка Татьяна - не была избавлена от папашкиных доносов, отчего немало побоев претерпела как от самой хозяйки, так и штатных палачей Аракчеева. Аникеев, ссылаясь на свою дочь, заявил на следствии, что попытки убить Анастасию Шумскую предпринимались челядью неоднократно. Впервые заговор с целью отравить домоправительницу сложился еще в 1821 г. В него вошли все три комнатные девушки Шумской - Прасковья Антонова, Федосья Иванова и Татьяна Аникеева - а также поваренок Василий Антонов. Главной заговорщицей была Прасковья ; ей тогда уже исполнилось 17 лет, она была находчива, распорядительна, не годам умна. Девушки раздобыли мышьяк, который Василий Антонов положил в острый соус. Домоправительница отравилась, несколько дней болела, но оправилась. Когда следователь Псковитинов обратился за разъяснениями к Татьяне Аникеевой, та полностью подтвердила рассказ отца. От себя добавила, что впоследствии попытки отравления Шумской повторялись не раз. Заговорщиков преследовали неудачи. В коце-концов, Шумская поняла, что кто-то пытается уничтожить ее посредством яда. Домоправительница начала практиковать внезапные обыски помещений и вещей своей челяди. Страшась обнаружения яда, девушки передали его на хранение уже упоминавшейся Дарье Константиновой, которой Шумская очень доверяла вплоть до 1824 г. В течние нескольких дней все дворовые люди Аракчеева, доставленные в Новгород, дали показания друг на друга. Выяснилось, что о необходимости убить Шумскую в разное время говорили при свидетелях и помощник казначея Петр Ухватов, и дворецкий Иван Малыш, и повар Тимофей Лупалов, и кондитер Николай Николаев, и пр. За всеми 22 обвиняемыми оказались те или иные грехи, которые можно было поставить им в вину. Складывалось такое впечатление, что среди аракчеевских крестьян вообще не было ни одного человека, который мог сказать хотя бы одно доброе слово о погибшей домоправительнице. Ненависть к ней была всеобщей. Надо было очень постараться, чтобы до такой степени восстановить против себя всех окружающих. Разумеется, следствие не могло не заинтересоваться причиной подобной всеобщей ненависти. В протоколах допросов подозреваемых стало появляться все больше указаний на жестокий нрав и беспринципность Анастасии Шумской. Для устрашения крестьян Аракчеев завел собственного... полисмейстера ( начальника полиции ), которым был некий крепостной Синицын. Он занимался расследованиями разного рода краж и "своеволий" дворовых людей, причем, "своеволия" эти по большей части были рождены воображением самого графа. Домоправительница часто обращалась к "полицмейстеру" с теми или иными поручениями, сводившимися, в основном, к порке провинившихся работников. Шумская чрезвычайно любила проводить разного рода расследования самолично : допросы и очные ставки дворовых людей, подозреваемых в тех или иных прегрешениях, чрезвычайно ее занимали. "Полицмейтер" Синицын показался ей недостаточно взыскательным и строгим ; Шумская начала с мелких придирок в его адрес и через какое-то время возненавидела бедолагу. Опасаясь расправы хозяйки, Синицын покончил с собой летом 1824 г. - утопился в реке. Смерть его произвела на дворовых Аракчеева печатление чрезвычайно тягостное. Если уж даже такой черствый и недобрый человек, каким был Синицын, не смог потрафить мстительной и жестокосердной домоправительнице, то на что же можно было рассчитывать остальным ? Вообще, читая показания обвиняемых невозможно избавиться от чувства мрачной безысходности, которым проникнуты их рассказы о крепостном быте и помещичьих нравах. Анастасия Федоровна Шумская была чрезвычайно охоча до порки. Могла и сама отхлестать по лицу, и раскаленными щипцами прижечь, но такого рода действия даже и наказанием не считались. После "бытового", так сказать, рукоприкладства обыкновенно следовало посажение в "эдикюль" на хлеб и воду. Домашняя тюрьма не отапливалась, прогулок заключенным не полагалось. Строго говоря, это была даже не тюрьма, а карцер, во всем напоминавший ШИЗО нынешних отечественных колоний. Если дворовый человек просто отсидел в "эдикюле" двое-трое суток, то он мог считать, что легко отделался, поскольку Настасья Федоровна имела обыкновение наказывать за одну и ту же провинность по несколько раз. Бедного узника "эдикюля" нередко выводили из тюрьмы для того лишь, чтобы выпороть кнутом, после чего возвращали обратно. Но порка силами домашних палачей, обычно осуществлявшаяся перед окнами библиотеки, была отнюдь не самым суровым наказанием. Человек страдал не в пример сильнее если Шумская жаловалась на него графу. Аракчеев был вообще бессовестен. Он никогда не пытался узнать суть дела и не интересовался объяснениями обвиненных - он вызывал немедля солдат комендантской роты с батожьем. Под батогом понималась палка длиной около аршина ( т. е. 0,7-0,8 м. ) и толщиной около двух пальцев. Но граф, полагая подобный инструмент недостаточно устрашающим, использовал для порки палки большего диаметра, которые получили название "аракчеевских". Порка батогами велась не под счет, т. е. не до определенного количества ударов, а просто до тех пор, пока не следовала команда остановить наказание. Это был просто-таки вопиющий произвол : нигде - ни в армии, ни на каторге - не пороли человека без объявления наперед положенного числа ударов и их счета во время исполнения наказания. Аракчеев приказывал пороть батогами всех - и здоровых мужчин, и женщин, и подростков, и даже стариков. Ни один закон Российской Империи не дозволял столь вольно распоряжаться наложением этого тяжелого телесного наказания. Но даже и это было далеко не самое страшное ! Граф мог направить провинившегося в столицу. Там, в Петербурге, Аракчеев имел личных палачей - двух солдат Преображенского полка огромного роста и силы, которые привлекались им для расправы с особо провинившимися крепостными. Эта возмутительная практика была широко известна многим должностным лицам в столице, но несмотря на ее незаконность не находилось желающих остановить произвол графа. Кроме того, особые палачи жили в военном округе, в т. н. матросской слободе, на другом берегу реки Волхов. Некоторых провинившихся для особо строгого наказания граф отправлял туда, а по их возвращении обратно требовал показывать спины, дабы лично убедиться в тяжести нанесенных побоев. Помимо жало Аракчееву и прямых физических наказаний, Шумская не раз допускала и иные формы преследования неугодных ей лиц. Она неоднократно отнимала у матерей детей и передавала их в чужие руки, либо вообще в военно-сиротский дом. От подобной практики пострадала даже упоминавшаяся в настоящем очерке Дарья Константинова, жена управляющего мирским банком. По распоряжению домоправительницы у Дарьи отняли младенца и передали его мужу, в то время как сама мать была сослана в Санкт-Петербург, где ее заставили работать простой прачкой. Константинова была достаточна богата для того, чтобы откупиться от подобной работы, нанять вместо себя другую женщину, но Шумская запретила ей это делать. Вообще, направление на изнурительные работы было обычной практикой в военных поселениях. Обычно местом такой ссылки для мужчин были местные кирпичные заводы, рабочую силу которых составляли многочисленные штрафники. По укоренившейся традиции зарплату там никогда не платили, потому попадавшие туда работники фактически оставляли свою семью без пропитания. Некоторые из дворовых людей Аракчеева побывали на этих заводах после жалоб Шумской. Менее чем за месяц до гибели Анастасии Шумской в Грузино розыгралась мрачная трагедия, которая произвела тяжелое впечатление на всех дворовых людей Аракчеева. В середине августа 1825 г. Шумская надумала устроить инвентаризацию графского погреба, для чего не поленилась лично туда сходить. Домоправительница объявила, что нашла хищения продуктов и повелела посадить смотрителя погреба - дворецкого Стромилова - в "эдикюль". В течение двух дней его дважды пороли по приказанию Шумской, после чего выпустили из тюрьмы. Настасья Федоровна заявила дворецкому, что сообщит о хищении из погреба Аракчееву. Стромилов не сомневался в жестокости графского гнева и, страшась его, зарезался вечером 17 августа 1825 г. Между тем, дворовые люди, прекрасно осведомленные о деталях личной жизни Настасьи Федоровны, имели полное основание сомневаться в правдивости возведенных на Стромилова обвинений. Шумская позволяла себе гульнуть и проделывала это с широтой и всей горячностью своей цыганской натуры. Прекрасно изучив характер Аракчеева, склонного к болезненной регламентации и педантизму, любовница в точности знала, что граф никогда не вернется из поездки внезапно, а потому распологала свободным временем по своему усмотрению. Одиночество Шумской разделяли некоторые из помещиков и местных чиновников ; флигель с зеркальными стеклами повидал немало веселых кутежей и жарких оргий без участия Аракчеева. Разумеется, дама с таким нравом, как у Настасьи Федоровны, никогда бы не стала платить за подобные развлечения из своего кармана. Поэтому всевозможными оброками и поборами были обложены все люди, находившиеся в зависимости от домоправительницы. Долгое время попойки Шумской оплачивал сельский голова Иван Дмитриев, который, пользуясь случаем, обделывал попутно и свои делишки. Но в конце-концов кредит Дмитриева оказался исчерпан и он отказался снабжать Шумскую деньгами. Домоправительница сфабриковала настоящее "дело" о хищениях Дмитриева, донесла Аракчееву о вырубке лесов, о выписке фальшивых билетов на продажу леса и т. п. злоупотреблениях головы. Это привело Дмитриева и его сына под суд. Несмотря на то, что сельский голова беспорочно возглавлял деревенскую общину почти 20 лет, доноса Шумской оказалось достаточно для того, чтобы фактически уничтожить его и его семью. Иван Дмитриев получил 50 ударов кнутом и был сослан в Сибирь, сын его был забрит в солдаты, все имущество семьи подверглось конфискации. Фактически жена и дочери сельского головы были пущены по миру. После расправы над Дмитриевым домоправительница искала новый источник пополнения средств. Вполне могло статься, что Стромилов оказался тем человеком, который был вынужден идти на разного рода злоупотребления именно в силу неумеренных требований Шумской. Когда же он оказался неспособен удовлетворять алчность цыганки, она уготовила ему судьбу Дмитриева и лишь самоубийство Стромилова избавило его от неизбежных унижений и мучения. Сколь ни тяжела была доля дворовых людей графа, все же главный удар раздражительности стареющей графской наложницы принимали на себя ее комнатные девушки - Антонова, Аникеева и Иванова. В том, как преследовала и всячески мучила их Шумская есть, безусловно, что-то патологическое. Рационального объяснения тому неистовству, с каким Настасья Федоровна топтала их человеческое достоинство и терзала их физически, найти невозможно. Ее ненависть можно сравнить только с ненавистью к своей прислуге Дарьи Салтыковой ( о которой на нашем сайте обязательно будет подготовлен подробный очерк ). Самая красивая из комнатных девушек - Прасковья Антонова - подвергалась порке розгами дважды в день на протяжении продолжительного срока. Ввиду постоянного большого расхода ивовых прутьев для их замачивания в здании арсенала, расположенного в селе Грузино, стояла кадка с рассолом. Никто из дворовых не сидел в "эдикюле" столько, сколько эти девушки. Шумская заставляла их подолгу носить на шеях рогатки, специальные приспособления, призванные затруднить человеку принятие пищи и сон. Рогатки эти неделями было запрещено снимать ; даже на церковные службы девушки были вынуждены приходить в этих отвратительных пыточных инструментах. Надо ли говорить, что по закону только заключенные тюрем могли быть наказаны ношением рогаток, да и то к началу 19-го столетия этот инструмент сделался достоянием почти исключительно каторжных тюрем в Сибири. О пощечинах, тасканиях за волосы, прижиганиях щипцами для завивки волос или утюгом даже и говорить отдельно не следует - такого рода издевательства Анастасии Федоровны даже и не почитались за наказание. Все дворовые люди, наблюдавшие вблизи быт Аракчеева и Шумской, не сомневались в том, что домоправительница преследовала цель сжить со света своих комнатных девушек. Все они были еще молоды ( Прасковье Антоновой, в 1825 г. исполнился только 21 год ) и выглядели замечательными красавицами. Шумская нарочно отобрала их в свой штат, чтобы не дать возможность похотливому сатиру Аракчееву, давно известного своими многочисленными связями с крепостными женщинами, "загулять" с упомянутыми девушками. То, что бедные красавицы были постоянно у нее перед глазами, с одной стороны, успокаивало Шумскую, а с другой - терзало ее самолюбие и лишало покоя. Она панически боялась старости и утраты своего влияния на графа. Показания дворовых людей, подробно раскрывающие описанные здесь обстоятельства, стали известны следствию еще в конце сентября 1825 г. Чиновники уголовной палаты исправно запротоколировали показания обвиняемых, запечатлев этот разоблачительный материал для потомков. Получила детальное разъяснение и история происхождения у Настасьи Минкиной дворянского достоинства. Обстоятельства эти оказалась на редкость некрасивой и сами по себе были уже преступлением. Чтобы сделать из цыганки даму хорошего происхождения, граф Аракчеев пошел на прямую фальсификацию. В город Слуцк Минской губернии в 1804 г. был командирован один из аракчеевских сподвижников - генерал Бухмейер, который всего за... каких-то 50 рублей выправил у адвоката Тамшевского документы, подтверждавшие происхождение Настьки Минкиной от некоего Михаила Шумского, чуть ли не с 300-летней дворянской родословной. Дело было откровенно шито белыми нитками. Тамшевскому, вовсю торговавшему липовыми родословными, грозило уголовное преследование, но гонец всесильного Аракчеева избавил пронырливого адвоката от сенатского расследования. Тамшевский с легкостью согласился на еще одну фабрикацию ( подумаешь, одной больше-одной меньше ! ), а Бухмейер заплатил ему за труды символическую сумму. Минкина в одночасье сделалась Шумской, причем отец ее - цыган Федька Минкин - продолжал числиться кучером на конюшне Аракчеева в Грузино. После смерти цыгана похоронили возле той самой церкви, под алтарем которой нашла свой покой и доченька. То, что цыган даже не был православным никого не смутило, как не смутило и то, что возле храма по древней традиции хоронили обыкновенно только приходских священников. Если Аракчеев приказал хоронить цыгана возле храма, что ж ! - значит придется похоронить ! И точка... Разумеется, дворовые были прекрасно осведомлены обо всех этих проделках, беззастенчиво творимых у них на глазах. Крепостные люди были умны и наблюдательны, они умели делать правильные выводы, а потому затея с приобретением дворянства для Анастасии Федоровны не явилась для них большой тайной. Из рассказов допрошенных история эта попала сначала в следственное производство, а затем сделалась известной всем людям, причастным к расследованию. Губернатор Дмитрий Сергеевич Жеребцов, курировавший следствие до появления генерала Петра Андреевича Клейнмихеля, узнав эту историю пришел в ужас. Выходил настоящий скандал, пятнавший честь самого графа Аракчеева !
| |
| . |
