На главную.
Убийства детей.

Уральская сага.

(Хроника разоблачения самого таинственного серийного убийцы Советского Союза.)
( интернет-версия* )

©А.И.Ракитин, 2016 г.
©"Загадочные преступления прошлого", 2016 г.

Быстрый переход по страницам:     1      2      3      4      5      6      7      8      9      10      11      12      13      14      15      16      17



2. У Дмитриева стопроцентная раскрываемость!



     К середине 1938 г. сотрудники Свердловского областного Управления НКВД делом доказали Партии и Советскому правительству свою бдительность, компетентность и безусловную преданность делу Ленина-Сталина. Не в последнюю очередь это стало возможным благодаря неустанной работе на ответственном посту руководителя областного управления товарища Дмитриева Дмитрия Матвеевича, комиссара государственной безопасности 3-го ранга, получившего это звание в числе первых после его учреждения.


     Родившийся в 1901 г. Мейер Менделеевич Плоткин после Октябрьского 1917 г. переворота начинал свою партийную карьеру в еврейской социал-демократической партии "Поалей цион", однако вовремя сориентировался в быстро меняющейся обстановке и уже в 1921 г. вступил в РКП(б). К тому моменту он уже стал Дмитрием Матвеевичем Дмитриевым и, отслужив в войсках ВЧК, подался в крупнейшую спецслужбу тогдашней Советской России - Главное политическое управление (ГПУ). С 1922 г. его жизнь более чем на 10 лет оказалась связана с обеспечением экономической безопасности государства. Уже в августе 1924 г. он попал в штат центрального аппарата ОГПУ и возглавил отделение в составе Экономического отдела (ЭКО). В ноябре 1931 г. Дмитриев-Плоткин стал помощником начальника отдела. Это была уже заметная должность в масштабах Наркомата. И весьма важная, поскольку в годы коллективизации и индустриализации обеспечение безопасности государства в сфере экономики, торговли и финансов сделалось одним из условий успеха проводимых масштабных преобразований.
     Дмитриев-Плоткин оказался на высоте предъявляемых требований. Это был безусловно неглупый человек, имевший необходимое образование (ещё до службы в войсках ВЧК он закончил екатеринославское коммерческое училище). Кроме того, Дмитрий Матвеевич быстро наработал необходимые для контрразведчика специальные знания и опыт.
     Дмитриев принял участие во многих резонансных расследованиях своего времени, сейчас, правда, уже подзабытых. Так, например, он деятельно поучаствовал в разоблачении антигосударственной деятельности известной в конце 1920-х гг. концессионной компании "Лена-Голдфилд лимитед". Сейчас эту компанию назвали бы совместным предприятием. "Лена-Голдфилд" взяла в разработку золотоносные участки в районе реки Лена, на Алтае и около Ревды (в 50 км. западнее Свердловска), однако, так и не развернув толком добычу, принялась клянчить у Советского правительства разного рода дотации, компенсации и т.п. Для лоббирования своих интересов компания активно привлекала высокоплставленных чиновников, которые выходили на уровень государственного руководства. В конце-концов в ОГПУ возникли подозрения, что "Лена-Голдфилд" вовсе не стремится заниматься хозяйственной деятельностью, а лишь является ширмой для глубокого проникновения иностранных разведок в различные регионы страны и органы власти всех уровней. В апреле-мае 1930 г. уголовно-судебная коллегия Верховного суда СССР осудила четырёх работников компании за шпионаж и подрывную деятельность. До сих пор следственные материалы по делу "Лены-Голдфилд" засекречены и есть основания думать, что тогда ОГПУ действительно пресекло серьёзную операцию британской разведки.
     Другая не менее шумная история, в которую по долгу службы оказался вовлечён Дмитрий Дмитриев, была связана с английской компанией "Метрополитен-Виккерс", поставлявшей и монтировавшей в СССР разнообразное электротехническое оборудование. В начале 1930-х гг. советская госбезопасность заподозрила работников этой компании в разнообразной по формам и целям подрывной деятельности - сборе разведывательной информации, поставках некачественного оборудования, созданию изощренных коррупционных схем, вербовке советских граждан с целью последующего привлечения к работе в интересах британской разведки и т.п. Судебный процесс над большой группой сотрудников компании проходил в Верховном суде СССР и закончился в апреле вынесением приговоров 6 английским подданным и 12 гражданам Советского Союза. Процесс наделал очень много шума как внутри страны, так и за рубежом. Сталину даже пришлось написать статью для американской прессы, в которой он разъяснял сущность обвинений в адрес "Метрополитен-Виккерс" и защищал методы работы советской госбезопасности.
     А защищать было что, поскольку один из осужденных англичан при встрече с адвокатами заявил о том, что работники ОГПУ допрашивали его без перерыва 21 час. Правда все подсудимые - в т.ч. и иностранцы - признали, что на допросах методы физического воздействия к ним не применялись. Лишение сна к пыточным мерам, очевидно, не приравнивалось. Летом 1933 г. осужденные англичане подали прошения о помиловании, в которых ещё раз подчеркнули собственную виновность. События, связанные со следствитем по делу "Метрополитен-Виккерс", до известной степени проливают свет на любопытный феномен "признания собственной вины", который ставит в тупик многих исследователей московских открытых процессов и "Большого террора". Как видим, после допросов следователями советской госбезопасности вину признавали не только деятели внутрипартийной оппозиции, военнослужащие и обычные советские граждане, но и иностранцы. Не в последнюю очередь это происходило благодаря профессиональным навыкам таких руководителей, как Дмитрий Дмитриев.
     К концу 1934 г. мастерство Дмитрия Матвеевича ценились коллегами с Лубянки столь высоко, что Дмитриев попал в состав следственной бригады, отправленной из Москвы в Ленинград для расследования убийства Кирова. Там состоялось его близкое знакомство с будущим наркомом внутренних дел Николаем Ивановичем Ежовым, являвшимся в то время членом Оргбюро ЦК ВКП(б) и курировавшим расследование по партийной линии. Дмитриев своей интеллигентностью и обстоятельностью в делах произвёл настолько хорошее впечатление на Ежова, то тот разрешил ему проводить допросы главного преступника - Леонида Николаева. Без физического воздействия и запугиваний Дмитриев уговорил истеричного убийцу дать такие показания, которые полностью отвечали задачам следствия, в результате чего Николаев отправился на тот свет не в одиночку, а в большой компании соучастников мнимого заговора.
     По прошествии 10 месяцев Дмитриев стал старшим майором государственной безопасности. Это было специальное звание высшего командного состава НКВД, соответствовавшее званию комдива в армии. Менее чем через 2 года, в октябре 1936 г, Дмитриев получил только что учрежденное звание комиссара госбезопасности 3-го ранга. В тогдашнем НКВД такие звания или старше имели всего 36 человек. Дмитриев оказался в числе той узкой прослойки высших чиновников госбезопасности, что начинали и деятельно проводили политику "Большого террора", отдавая себе полный отчёт в том, что же именно они делают.

Дмитриев Дмитрий Матвеевич, он же Плоткин Мейер Менделеевич, комиссар госбезопасности 3-го ранга, один из трёх десятков высших офицеров НКВД, так сказать, Щит и Меч Революци во плоти. Кто там говорил, что государство не может управляться псевдонимами?! Учите историю, бояре...


     В середине июля 1936 г. Дмитрий Матвеевич удостоился в высшей степени ответственного назначения. Ему поручили возглавить Управление НКВД по Свердловской области, огромному быстрорастущему промышленному узлу на южном Урале. С военно-стратегической точки зрения это был регион с огромными перспективами, расположенный в отличие от Московского и Ленинградского промышленных районов в глубоком тылу. Перемещение из Москвы на Урал вовсе не являлось для Дмитриева опалой, скорее наоборот - это было свидетельство высокого доверия Патрии и Правительства. Дмитриеву разрешили сохранить роскошную квартиру в Москве на Тверском бульваре в доме №20, что вообще-то, было против практики номенклатурных перемещений, но к тому времени большевики уже смело нарушали правила, которые сочиняли для других. Сохранение квартиры свидетельствовало о том, что перевод в Свердловск всего лишь временная командировка, после выполнения которой обязательно последует возвращение в столицу.
     По-видимому, хорошо осведомлённый о деталях чекистского закулисья, Дмитриев с самого начала представлял, чем же именно ему придётся заниматься. Хотя до начала "Большого террора" 1937 г. оставался целый год, о связях первого секретаря Свердловского обкома ВКП(б) Ивана Кабакова с Георгием Пятаковым, крупным деятелем троцкистской оппозиции, в недрах НКВД уже было известно и Дмитриев перед отъездом получил негласное указание Ежова с Кабаковым и его людьми не сближаться.
     (...)
     Дмитриев со своими присными, безусловно, принадлежал к категории тех бессовестных сотрудников НКВД, которых с полным основанием можно назвать циниками и садистами. Но положа руку на сердце, нельзя не признать того, что многие, из отправленных ими в расстрельные ямы, были ничуть не лучше и вряд ли заслуживали иного к себе отношения.
     Среди наиболее известых жертв Дмитрия Матвеевича следует назвать упомянутого выше первого секретаря Свердловского обкома ВКП(б) Ивана Дмитриевича Кабакова, человека в своё время очень известного.
     Первый секретарь Уральского обкома ВКП(б) жил в Свердловске настоящим королём. С 1928 г., когда его назначили председателем Уральского облисполкома, он сделался одним из важнейших государственных функционеров этого богатейшего региона. А после того, как в 1929 г. стал руководителем парторганизации южного Урала, Кабаков превратился без преувеличения в безраздельного хозяина этого богатейшего края. То есть существовало, конечно, где-то там, далеко в Кремле фантастическое Политбюро и не менее фантастические органы власти вроде Совета Народных Комиссаров и Всесоюзного Центрального Исполнительного Комитета, но здесь, на земле, в горах и болотах Приуралья и южного Урала Власть олицетворял персонально именно товарищ Кабаков. Неслучайно производное от его фамилии понятие - "кабаковщина" - на долгие десятилетия превратилось для жителей уральского региона в синоним беспредела, произвола и барства.
     (...)
     Чтобы яснее представить экономические реалии, в которых оказался уральский регион в 1930-х гг., следует сделать небольшое отступление. Оно тем более необходимо, что далее по тексту нам не раз и не два придётся касаться всевозможных бытовых нюансов, связанных с укладом жизни рядовых свердловчан. Без понимания экономических условий и бытовых реалий тогдашнего времени некоторые аспекты повествования могут оказаться попросту непонятны современному читателю.
     Начиная с 1927 г. население Советского Союза с каждым годом всё туже затягивало пояса и казалось, конца и края этому процессу не будет. Причиной неотвратимого погружения в нищету абсолютного большинства населения явился курс на сверхбыструю индустриализацию, взятый сталинским Политбюро, и сопутствующие этому процессу перегибы, прежде всего, огромный экспорт зерна за границу, превышавший экономические возможности не восстановившегося после Гражданской войны сельского хозяйства. В следующем - 1928 г. - в стране начался голод и стихийный переход регионов на снабжение по карточкам. Политбюро ЦК ВКП(б), руководствуясь принципом "не можешь остановить процесс - возглавь его!", разрешило декабре 1928 г. в качестве "эксперимента" ввести продовольственное снабжение по карточкам в Ленинграде, а уже 14 февраля 1929 г. эта практика была распространена на весь Советский Союз в директивном порядке. Страна погружалась в голод безостановочно и неотвратимо и для того, чтобы избежать острейшего дефицита продуктов, необходимо было системно пересмотреть подход к сверхиндустриализации. Рассчитывать на это не приходилось, экспорт зерновых только рос - в 1930 г. вывезено 4,8 млн.тонн, в 1931 - 5,2 млн.тонн. А потому неудивительно, что неурожайные 1932 и 1933 годы привели к чудовищному голоду, вошедшему в историю страны под названием Голодомор.

     В условиях глобальной нехватки продуктов питания, ощутимо проявилось падение покупательной способности рубля и исчезновение из оборота серебрянной монеты. В июле 1930 г. серебрянные монеты повсеместно пропали даже в Москве. Неудивительно, что в январе 1932 г. Политбюро приняло решение отказаться от их чеканки. Но монеты - это лишь грозный символ экономического коллапса, в конце-концов, люди едят не драгоценные металлы, а мясо, хлеб и молочные продукты. А с продуктами становилось хуже с каждой неделей. В 1929 г. хлеб и молочные продукты распределялись по карточкам, а в июле 1930 г. пришлось законодательно вводить нормированное потребления мяса. Большевики подошли к решению проблемы с воистину иезуитским формализмом и в присущей им казуистической манере.

Очень интересная фотография: Первомайская демонстрация 1938 г. в Свердловске. Праздничная колонна проходит по Первомайской улице, мимо дома №19, его можно видеть у левого края снимка... Герда Грибанова ещё жива и наверняка наблюдает за демонстрантами из окна. Кошмар ещё не начинался...


     В стране вводились 4 нормы потребления - одна "особая" и три номерных (первая, вторая и третья). "Особая" норма, цинично назначенная рабочим Москвы, Ленинграда, шахтёрам, рабочим горячих и металлургических цехов, предполагала получение в столовой 200 гр. мяса в течение 20-22 дней в месяц (эти дни назывались "мясными"). Служащие тех же производств получали половину от нормы рабочих, т.е. по 100 гр. в "мясной" день. "Первая" категория, в которую попадали и рабочие Свердловска, предусматривала получение 150 гр. мяса в течение 15 дней в месяц. Как видим, уменьшалась как мясная норма, так и время, в течение которого она обеспечивалась. Служащие, снабжавшиеся по "первой" категории, получали 75 гр. мяса в "мясной" день, но для них число этих дней было сокращено до 10. "Вторая" и "третья" категории нас сейчас не интересуют, поскольку они были ещё ниже.
     Понятно, что люди не получали нелепые граммы в столовой - они собирали талоны и меняли их на какие-то более-менее заметные порции. В последующие годы мясные нормы уменьшались, а кроме того, во многих местах мясо частенько заменялось рыбопродуктами. Необходимо отметить, что подавляющая часть централизованно распределявшихся продуктов - половина и более - потреблялась двумя основными промышленными и политическим центрами СССР - Москвой и Ленинградом. Остальные города снабжались по остаточному принципу. Основной цинизм установленной большевиками системы продуктового распределения заключался не в том даже, что нормы были смехотворны, а в том, что питание распределялось среди сравнительно небольшого слоя населения. Мясные карточки получали не более 14 млн. жителей Советского Союза. Их были лишены крестьяне и т.н. "лишенцы", к которым относились 12 категорий населения, не получивших от Советской власти избирательного права (священнослужители, дореволюционные чиновники, военнослужащие, полицейские и т.п., а также члены их семей).
     Попали в разряд "лишенцев" и т.н. "кулаки" - зажиточные крестьяне-единоличники, имевшие в личных хозяйствах тягловую силу, сельхоинвентарь, посевной материал и оборотные денежные средства, позволявшие вести дела без оглядки на государство. Кулаки давали основную массу товарного зерна и технических культур, потребного стране, фактически они образовывали становой хребет всего сельского хозяйства. Большевики расценивали кулаков как классовых врагов, как мелкобуржуазную стихию, которую необходимо преодолеть для построения в деревне истинно социалистических отношений. Победить кулака экономическими методами коммунисты не могли - их колхозы и совхозы проигрывали соревнование частному землепользователю, несмотря на госдотации, лизинг сельхозтехники и распоряжение лучшей землёй. Затеянная большевиками в 1929-1930 гг. сплошная коллективизация преследовала цель уничтожить кулаков путём открытых репрессий, попутно ограбить и под шумок всей этой оголтелой компании изъять у советской деревни остававшееся у частных владельцев зерно. Зерно нужно было для экспорта, как было упомянуто выше, за него выручали валюту, потребную для сверхиндустриализации. Экспорт зерна оставался стабильно высоким даже во времена чудовищного голода 1932-1933 гг., впервые объёмы вывоза продовольствия за рубеж были заметно снижены лишь в 1934 г. Большевики провели пресловутое "раскулачивание" ударными темпами, отняв у зажиточных крестьян движимое и недвижимое имущество без всяких компенсаций и отправив самих владельцев в ссылку. Районами ссылок были выбраны 10 малонаселенных регионов с неблагоприятным климатом, в т.ч. и Уральская область. Ссылаемых кулаков, превратившихся в одночасье в нищих и совершенно бесправных людей, называли "ссыльнопоселенцами". На Урал прибывали переселенцы из Европейской части Советского Союза - из Украины, Белоруссии, Центрального черноземья, Северо-западных областей (это были т.н. "ссыльнопоселенцы" 1-й и 2-й категории). Кроме высылаемых из других регионов, существовали и т.н. "ссыльнопоселенцы" 3-й категории - к ним относились кулаки, коренные жители Уральского региона, которых во время коллективизации изгоняли из мест проживания в малообжитые северные районы.
     В августе-сентябре 1930 г. первые 10,5 тыс.человек ссыльнопоселенцев 3-й категории отправились на Хибинские апатитовые разработки, а также в северные округа на торфодобычу, в каменоломни и на крупные стройки. Процесс грабежа кулаков понравился всем - и коммунистическим вождям, и сельской бедноте, ведь ломать и грабить во все времена делом было нехитрым. Процесс "подавления кулачества как класса" продолжился и в 1931 г., за первые 6 месяцев которого на предприятия трестов "Ураллес" и "Уралплатина" были направлены ещё 9,2 тыс. семей раскулаченных. В этой связи требует разъяснения важный момент, который может быть не до конца ясен современному жителю России - раскулаченные не получали за отнятое имущество никакой компенсации и им не разрешали брать с собой сколько-нибудь ценные вещи.
     При этом поджог "кулаком" собственного имущества или убой скота, расценивался как теракт, за первые 9 месяцев 1931 г. ОГПУ зафиксировало на территории Уральской области 228 терактов в сельской местности. В большинстве своём это были поджоги раскулаченными собственных домов, надворных построек, порча сельхозинвентаря, забой принадлежавшего скота и т.п. действия негодующих людей, возмущенных откровенным грабежом, учинённым Советской властью. С уничтожением кулаков, представлявших из себя самый энергичный слой сельских тружеников, коллективизация на Урале пошла стремительными темпами. Уральский обком ВКП(б) пафосно рапортовал в Москву об успехах социалистического строительства на селе: на 1 января 1931 г. было коллективизировано 32,8% крестьянских хозяйств, а через полгода - к 1 июня - уже 60,6%. Как было отмечено выше, помимо местных кулаков в регион прибывали и ссыльнопоселенцы из других мест Советского Союза. За 3 полных года - 1931 г., 1932 г. и 1933 г. - на предприятия Урала прибыли и стали на учёт 302,2 тыс. раскулаченных и членов их семей. Формально они не были осуждены, поскольку не совершали никаких преступлений, но положение их во многом оказывалось даже хуже, чем у лагерных узников. Очень часто раскулаченные не имели ничего, что помогло бы обосноваться на новом месте, поскольку при изгании из мест проживания у них зачастую отнимали даже носильные вещи и обувь, говорили, что всё необходимое они получат на месте. Действительно, что-то они получали, например, в 1930-1931 гг. на каждого члена семьи ссыльнопоселенца полагалось такое вот довольствие по карточкам: муки - 6 кг./ мес., крупы - 0,6 кг./мес., рыбы - 2,25 кг./мес., сахара - 180 гр./мес., чайного напитка - 90 гр./мес., хозяйственного мыла - 150 гр./квартал, печеного хлеба -? фунта/день (340 гр. в сутки). Карточек на мясо раскулаченные не получали, хотя работали на самых тяжелых и вредных работах. Кстати, даже эти убогие нормы не выдерживались, так, например, в 3-м квартале 1931 г. Наркомснаб СССР произвольно уменьшил на 1/3 фонд рыбы, направляемой ссыльнопоселенцам (регулярные перебои возникали и с сахаром - это, кстати, вообще был один из дефицитнейших товаров, наряду с чрезвычайно популярной в народе махоркой.). Сравните продуктовый набор спецпереселенца с нормами снабжения жителей блокадного Ленинграда! И если ленинградцев на грань голодной смерти во время войны поставил беспощадный враг, то как следует называть ту власть, которая проделала то же самое десятью годами ранее со своими гражданами, вся вина которых заключалась лишь в том, что они много работали и жили зажиточнее других?
     Формально раскулаченные не считались осужденными, хотя были лишены свободы перемещения и не имели документов. Поскольку они работали на промышленных объектах, им выплачивали заработную плату, с которой удерживалось до 40% на разного рода принудительные отчисления. Произвол административного руководства в отношении ссыльнопоселенцев достиг таких пределов, что в какой-то момент встревожил даже кремлёвских бонз. С 1 июня 1931 г. постановлением Совета Народных Коммисаров максимальный предел отчислений с зарплат ссыльнопоселенцев был ограничен 25%, а с 1 августа понижен до 15%. Тем не менее, эти косметические меры мало влияли на чрезвычайно тяжёлое положение раскулаченных. Полная безысходность толкала их на побеги. Как было упомянуто выше, Уральский регион в период 1931-1933 гг. принял 302,2 тыс. ссыльнопоселенцев всех категорий, так вот в то же самое время 237 тыс. человек из их числа предприняли попытки побега. Органам ОГПУ удалось отыскать 68 тыс.беглецов, остальные же по состоянию на 1 января 1934 г. находились в бегах и, по-видимому, сумели легализоваться по поддельным документам. Понятно, что эти люди, с одной стороны, энергичные и толковые, а с другой - обозлённые и безденежные являлись рассадником самого серьёзного криминала.


     Первая половина 1930-х гг. была страшным временем. Без всяких преувеличений. Но об этом сейчас не принято вспоминать, трагедию тех лет заслонил "Большой террор", а кроме того, безумные экономические новации той поры принято оправдывать успехами индустриализации и последующей победой в Великой Отечественной войне. Впрочем, речь сейчас не о будущей чудовищной войне, а голоде начала 1930-х гг.
     В условиях жёсткого дефицита продуктов питания, в которых оказалась вся страна, партийное руководство обеспокоилось обеспечением лояльности низовых функционеров. Было принято решение ввести специальные закрытые распределители для номенклатурных работников районного уровня и выше. По первоначальному замыслу кремлёвских мечтателей в каждом районе страны к такому распределителю должны были "прикрепляться" 20 работников партийного и советского аппарата, поэтому первоначально эти тайные магазины получили название "закрытые распределители двадцатки". Эти оазисы сытой жизни появились в Стране Советов благодаря Постановлению Наркомснаба СССР от 28 ноября 1931 г. под чарующим номенклатурный слух названием "О продовольственном снабжении районных руководящих работников". А уже через неделю - 5 декабря 1931 г. - последовало логическое развитие этого документа. Речь идёт о Постановление Совета Народных Комиссаров СССР "О продовольственном снабжении и лечебной помощи районным руководящим работникам". Последнее постановление, как явствует из названия, помимо продовольственного снабжения рассматривало вопросы медицинской помощи и санаторно-курортного лечения номенклатурных работников низшего звена. Очень скоро число "прикреплённых" к распределителям лиц превысило заявленную цифру в 20 человек и указание на их число исчезло из названия распределителей. Они стали просто "закрытыми распределителями". Скромненько и со вкусом! Считалось, что практика получения продуктов питания и промтоваров из "закрытых распределителей" - это временная мера, которая отпадёт сама-собой после отмены карточной системы. Этого, разумеется, не случилось, советская номенклатура оказалась подобна паразиту, которого можно было уничтожить лишь с убийством организма-носителя. Руководящие работники не хотели жить в тех убогих условиях, на которые они обрекли весь народ, а потому подлая система получения продуктов из "закрытых распределителей" просуществовала вплоть до распада Советского Союза.
     (...)
     Кабаков был замечательным представителем партийной номенклатуры, в том смысле, что он всей своею жизнью с кристальной чистотой выразил идею "грабь награбленное". Достаточно сказать, что провозглашая "мир хижинам, война - дворцам" Иван Дмитриевич в годы ужасного голода 1930-х годов с упоением занимался строительством собственного дворца на острове Репный посреди Шитовского озера в 40 км. севернее Свердловска. Согласитесь, что милая трёхэтажная постройка с винным погребом, крытым танцполом, банкетным залом с двумя эркерами (выходившими в лес и на озеро), баня с четырьмя печами, забор с лепными украшениями, Т-образный пирс с двумя восьмигранными беседками и лестница от пирса к дому шириною 5 метров, обложенная белым мрамором, как-то мало соответствуют тому, что в Советской России было принято называть дачей. Чтобы обслуживающий персонал не запускал глаза в интимные детали личной жизни первого секретаря обкома дом коменданта был построен не на острове, а на берегу. Там же располагался и барак для трёх семей обслуживающего специальный объект персонала. На берегу находился и дизель-генератор, вырабатывавший электричество для объектов на острове и запитывавший их по подводному кабелю. Впрочем, на острове имелся и резервный генератор, находившийся в особом флигеле, а также дом охраны и насосная станция с бойлерной, обеспечивавшая давление в местном водопроводе и системе отопления. Всё местное население из района озера было удалено. И это правильно, незачем местным нищебродам наблюдать за вечерними прогулками на ялах, слушать романсы под гитару и подсматривать из леса за танцами гостей товарища первого секретаря. Так могут созреть разного рода террористически замыслы и мозолитые руки крестьян, глядишь, потянутся сами-собой к закопанным в огородах винтовкам и обрезам... К озеру была проложена отдельная дорога, въезд на которую преграждал КПП. В общем, уставшему от серых будней секретарю обкома унылого промышленного центра было где порезвиться, станцевать, поплавать на лодке с молодой красивой женой, прогуляться по лесу с любимой маленькой дочкой, пострелять дичь с друзьями и товарищами по суровому партийному поприщу.

( на предыдущую страницу )                                      ( на следующую страницу )

.

eXTReMe Tracker